Он не страшился ни острых мечей, ни длинных копий, считая в полной мужской уверенности, что без них даже мягкие, изнеженные женщины недостаточно сладкая добыча...
У воинов, как в седле во время бесконечного перехода к югу, так и ночью у костров, где они кичились силой и затевали драки, только и разговоров было о новых землях на юге, о богатствах, которые там захватят, о знойном солнце и чистом небе, о нежных роскошных женщинах, которые им достанутся.
Но говорили также и о трусости макшогов, что даже не пробовали дать бой захватившим эти земли свевам, за что свевы отблагодарили сожжением их селений, а их самих уложили на землю рядами по всей дороге.
Приходили вести о пожарах, да и видно было страшное зарево как на севере, где уже пятый день к небу вздымается стена черного дыма, так и дальше к западу, где черный дым заметили только вчера, но сегодня это уже страшный черно-багровый столб, что подпирает грозно темнеющее небо.
"— Мы побьем свевов, — доказывал непривычно горячо Громыхало. Никто не узнал бы в нем недавнего палача, теперь это был старый, умелый боец, искусный воитель, знаток тактики римлян. — Никто лучше свевов не обороняется в крепостях, признаю. У них всегда там колодцы с чистой водой, всегда подвалы полны запасами муки и зерна. Но нам ведь не лезть на стены?
— А почему?
— А зачем? Мы не кочевая орда, что пришла пограбить, и потом уйдет.
— И что тогда?
— Либо перебьем... в открытом бою мы сильнее, либо... мне кажется, наш вождь что-то задумал.
Фарамунд слушал эти речи, хмурился. То, что задумал, очевидно. Ему не нужны головы каких-то там свевов.
Он пригласил на переговоры знатных свевов, принял радушно, устроил пир, а потом разрешил им походить по своему лагерю.
К вечеру договорились о свободном проходе через их земли. А к утру, на пиру, конунг Мирдлихт поклялся, что выделит для своего друга Фарамунда пять тысяч испытанных бойцов.