Он собрал лучших поваров со всех земель, захваченных Фарамундом, дал им сотни охотников, и вот теперь на стол подавали дивно испеченную дичь, начиная от таких мелких птах, что в зажаренном виде не больше ногтя большого пальца, до огромной туши запеченного целиком тура, которую внесли на плечах, краснея и покачиваясь от натуги двенадцать сильных мужчин.
И мелкие птахи, и дивная рыба, которую Фарамунд никогда раньше не видел, и даже запеченный тур — все было настолько пахуче, вкусно, что Фарамунд ощутил себя жадным зверем, хватающим куски без разбора, жующим то птицу, то рыбу, все это запивающим без всякого порядка вином и пивом.
Он видел презрение на лице Брунгильды. Она едва-едва дотрагивалась до блюд, после чего их тут же убирали, а взамен ставили новые. Ему было все равно, что подумает эта надменная красавица, он рычал от удовольствия, насыщался, а когда уже насытился так, что едва не задыхался, расстегнул пряжку на поясе и продолжил поглощать эту дивную пищу.
Гости ели сперва степенно, нахваливали сдержанно.
За столом поднялся Тревор. Огромный, грузный, он вытащил длинный нож, размером с римский меч, громко постучал по медному подносу. На него начали оглядываться, шум умолк.
— Дорогие гости! — заорал Тревор так, будто старался перекричать топот конницы.
За самую красивую, повторил про себя Фарамунд. Может быть, и самая красивая на свете... но самой прекрасной была и остается Лютеция. Прекрасная и чистая, как ангелы, о которых так любила рассказывать.
Вокруг пили, орали, лезли к нему с кубками.
— Я знаю, — провозгласил Тревор зычно, — все обитатели Римбурга будут счастливы, когда узрят свою новую правительницу!
Каждое слово как молотком било Фарамунда по голове.