Сухой трест разнесся по залу, словно за столом переломилось дерево.
Мозг выскочил на столешницу, похожий на жирного голого слизня. Фарамунд подхватил пальцами, жадно отправил в рот. Губы блестели от жира. Он сглотнул, глаза стали довольными... затем лицо медленно приняло прежнее суровое и даже привычно враждебное выражение. Да, привычное, но на миг ей остро захотелось, чтобы он оставался таким же беспечным и непосредственным, как вот только что, когда самозабвенно добывал из трубчатой кости сладкий костный мозг.
Он слегка откинулся на спинку лавки.
На языке вертелось что-то колкое, но вовремя спохватилась: он может ответить, что больше привык сам наносить раны, чем получать. А те раны, которые наносит ему она... если он их замечает, следов не оставляют.
В эту ночь снова пришла Клотильда. Остановилась, испуганная, посреди комнаты. Рекс угрюмо молчал, и она, пересилив страх, снова забралась на ложе, мяла и теребила груды мышц, разгоняла кровь. Он чувствовал, как напряжение снова оставляет его сведенное судорогой тело.
Он наслаждался покоем, что струился от ее пальцев, ее ладоней.
На этот раз, насытив плоть, он долго лежал на спине, смотрел в потолок. Здесь те же балки, только без паутины. Та же Брунгильда, что сейчас спит... спит ли?.. в восточной башне. И все та же служанка, что затаилась как испуганный кролик, страшится вызвать его гнев неосторожным движением или словом.
Он опустил руку, нащупал ее обнаженную спину. Позвонки выступают, как у голодного котенка. Погладил по голове, почесал ей за ухом, как кошке. В темноте слышно было, как она прерывисто вздохнула, будто после долгого неслышного плача.
Говорить ничего не стал, достаточно и этого жеста, пальцы налились теплой тяжестью, остановились. Перед глазами возникли образы скачущих коней, залитые кровью лица, прозвучал зов боевой трубы...