Дай ему волю, заплетет весь дом.
Затем, когда выплакался, нахлынуло странное желание раздеться донага, остаться свободным, не оскверненным одеждой, пойти, а затем побежать, понестись... то ли прыжками, то ли в полете... Он не знал, что с ним, но странное чувство распирало грудь уже с такой силой, что он просто физически чувствовал, как пробуждается в нем нечто странное, ночное, что при ярком солнечном свете не существует вовсе, а если и существует, то забивается в такие уголки души, что не выковырять ни ножом, ни иголкой.
Слезы наконец высохли, но в душе стало пусто и горько, словно там протерли полынью. Не в силах оставаться в одиночестве, вышел, движением руки велел дверным стражам играть в кости дальше, он бург не покинет.
В людской, кроме челяди у очага, несколько молодых воинов из пополнения. Старик из местных приглушенным голосом рассказывал о чудесах в их долине, о странных призраках, что бродят в лунные ночи, а слушали его восторженно, глаза блестят, рты открыты.
Унгардлик, он сидел рядом со стариком, мигом вскочил:
— Конунг!.
Фарамунд мотнул головой, отказываясь, он стремился во двор, на свежий воздух, но когда увидел их восторженные глаза, заговорил медленно, тщательно выбирая слова, но они все равно получались неуклюжими, угловатыми, больно царапающими детские души."
"— Как хочется, чтобы все это было!.. И феи, и эльфы, что своей милость вот просто за так подарят власть над миром или откроют пещеру с сокровищами. И чтоб были волшебники, что одним словом могут перевернуть землю, а людям открыть дорогу в Асгард.
Восторженные глаза медленно угасали, как огоньки свечей на северном ветре. Юношеские лица вытягивались. Один уже смотрит исподлобья, другой нахмурился и отвернулся, только глаза Унгардлика не отрывались от его лица, молили, умоляли: ну скажи же, как жить в таком страшном безнадежном мире?
— Зато есть, — сказал Фарамунд, — мы. Люди.