— Все одно помрет, — ворчала она. — С такими ранами не выживают, госпожа... Вот не выживают, и все!"
"— Но милосердие нам зачтется, — возражала Лютеция. — Мы должны быть милосердными!
— Где ты видела в мире милосердие?
— Вот мы и должны нести его в этот жестокий мир...
— Эх, госпожа! Мало ты мир видела.
Раненый долго не приходил в сознание, но раны уже не кровоточили, хотя повозку трясло немилосердно. Клотильда под присмотром Лютеции перевязала бок чистыми тряпицами.
Вечером отряд расположился на ночевку, заранее выбрав открытое место у ручья.
Лютеция помогла раненому выбраться. Он сразу лег, отдышался, потом с помощью служанки и заботливо поддерживающей его юной девушки доковылял к ручью, попытался сесть, но завалился на бок. Все же дотянулся до ручья, жадно сунулся лицом в холодную воду. Клотильда выждала, бесцеремонно схватила за волосы:
— Эй, не утони!
С него стекали ручьи, он жадно хватал воздух, словно, в самом деле, едва не задохнулся.
Клотильда повернулась к Лютеции:
— Ночью помрет.
Послышались тяжелые шаги. Тревор двигался, как если бы дерево вздумало подойти ближе к ручью: медленно и основательно. Его совсем не старческие глаза сурово и с брезгливостью вглядывались в бледное лицо:
— Ну, можешь говорить?
Раненый часто дышал, грудь поднималась и опадала, как волны при буре.
— Он что-нибудь говорил?
— Ни слова. Только постанывал.
Тревор пнул ногой в раненый бок:
— Ну, говори. Кто ты? Что ты? Что за схватка в лесу?
Лютеция вмешалась:
— Дядя, он очень слаб. А ты задаешь столько вопросов, что сам епископ римский не ответит сразу!
Тревор произнес раздельно:
— Кто ты? Как твое имя?
Раненый смотрел тупо.
— Я... я не знаю!
Тревор сказал с угрозой:
— Как это? У каждого человека, даже самого лесного, есть имя. Или кличка... Или, хотя бы, ты какой по счету?
Лютеция вскинула тонкие брови:
— Дядя, как это — по счету?
Он отмахнулся:
— Квартий, Секстий, Септимий, Секундий, Терций, Октавий... Ну, так как тебя зовут?
Раненый мучительно морщил лоб.