Что ж, империи и королевства рано или поздно рушатся, на их развалинах возникает что-то новое, так было и так будет. Олбарию убили на Айнсвикском поле, не все ли равно, что станет с обломками.
— Я лежу в неосвященной земле, — очень тихо произнес Эдмунд и замолчал, но Фрэнси понял больше, чем сказал сюзерен. Упокоенные в неосвященной земле могут вернуться.
— С ума сошел? — напрягся Хьюго. — Если ты уйдешь, ты… Ты же знаешь, что с тобой будет!
— Знаю, — король улыбнулся одними губами — точно так же он улыбнулся, когда стало известно о предательстве Бэнки и Фрэнси предложил бежать.
Хью сжал зубы. Для себя Эдон уже все решил, теперь он примется их успокаивать и утешать, а они будут спорить, зная, что это бессмысленно. Король поднял с песка сосновую шишку и принялся задумчиво вертеть. Руки Эдмунда напоминали о его эльфийском предке, так же, как глаза и какая-то странная чуткость, словно у натянутой струны.
"— А ты, Джон, — король ловко бросил шишку в костер и теперь в упор смотрел на старого стрелка, — ты присоединился к нам позже всех. Ты тоже думаешь, что после нас хоть потоп?
— Люди там, — вздохнул Джон, — живут себе… Я уходил, внучка замуж собралась, ух и ревела она… Уж не знаю, что с девчонкой, может, померла давным-давно, но кто-то ж остался… Хоть бы до них война не добралась.
— Видишь, Хью, — улыбнулся Эдмунд, — там остались люди… Они не виноваты ни в моей глупости, ни в подлости Дангельтов, ни в том, что гномам позарез нужны Феррерские копи, ледгундцам подавай господство на море, а куиллендцам — земли на равнинах…
Тот, кто прав перед Господом, придет туда, где ему будет легко, — поднял голову Кэтсбри, — и встретит тех, кого любит.
Да, они встретили, им хорошо в лесном замке, где нет ни интриг, ни предателей, ни злобы. Они вместе, они свободны, они счастливы… Были счастливы, пока странный ветер не принес запах дыма и отдаленный плач. Олбария горит, но это не их война и не их печаль, они отдали этой земле все — свою кровь, свою верность, свою любовь.
— Ты прав, — кивнул Эдмунд. Он всегда соглашался с разумными доводами, но поступал по-своему. Потому они все за ним и шли. До смерти и далее.
— Ты идешь? — Фрэнси не спрашивал, а утверждал.
— Иду. — В серебристо-серых глазах мелькнуло сожаление, так бывало всегда, когда сначала принцу, а потом королю приходилось огорчать друзей.