— Плоть слепа… Она требует… — промямлил он, от Нимари виновато отступая.
— В таком случае, зачем вы ходите ко мне?
— Это же совсем другое… Это для души… Стрельба из лука — великое искусство…
— Вы говорите, что это великое искусство. А сами даже не знаете, куда тянут тетиву — к груди или к уху… — саркастически заметила Нимарь.
— Не обязательно ведь уметь танцевать, чтобы любоваться танцовщицами!
— Не аргумент. Люди, никогда в своей жизни не танцевавшие, любуются танцовщицами только потому, что хотят овладеть ими.
Гайсу стало неловко. Ведь Нимарь была права. По крайней мере, что возразить ей, он не знал.
— Но мне очень нравится смотреть на вас!
— Вот именно. Но когда вы смотрите на меня, вы думаете вовсе не о стрельбе из лука…
— Это верно… С недавних пор так и есть… Только что теперь?
Ответ на этот риторический вопрос у Нимари был готов.
— Сколько вы платите Ги за одну ночь? — деловито спросила она.
— Четыре авра.
— Значит, за наблюдение каждой моей тренировки вы будете платить столько же.
— Но зачем вам это? Разве у вас нет денег?
Нимарь отвела взгляд и нахмурила брови, словно бы решая, стоит ли собеседник ее дальнейших объяснений."
"— Дело не в деньгах, — сказала она наконец. — У меня другая цель. Назначая плату, я надеюсь, что, может быть, когда-нибудь вам станет противно смотреть на меня как на продажную женщину и вы начнете смотреть на то, как я стреляю? А может, у вас просто кончатся деньги и вы прекратите оскорблять мое искусство своей похотью.
— Если вы настаиваете… — Гайсу было очень горько, стыдно. «И как она прознала?»
— Только пообещайте, что будете держаться своего слова. И не станете подглядывать за мной.
— Да, обещаю…
После этого разговора Гайс ходил к Нимари еще три недели. Как и было условлено, он клал в мешочек, который Нимарь оставляла в сугробе у входа на площадку, четыре авра и ковылял на свое место. Более они не разговаривали.
Стрелы исправно клевали мишени, свертывался воронкой вокруг лучницы золотой круговорот, но похоть не уходила.
Как и предрекала Нимарь, вскоре деньги у Гайса закончились.
Он решительно залез в долги, но это ненадолго отсрочило развязку.
Настал день, когда последние четыре авра, вырученные за серебряную цепочку (раньше на ней красовался медальон), плюхнулись в бархатную пасть привратной мошны. Ночью Гайс не сомкнул глаз — даром что весь день скрипел снегом на рекогносцировке вражеских позиций и невероятно умаялся.