Это было полное безумие! Боевики пятились. Пулемет заткнулся, но продолжался дробный перестук автоматов. Боевики ныряли за деревья, убегали с забористой руганью.
Шелест тоже куда-то бежал, стрелял из автомата рваными очередями.
Потом из кустарника выкатился Антухович с большими глазами и каким-то перекошенным ртом.
Он давился сосновыми иголками, кое-как откашлялся и сообщил:
– Чуть не растоптали меня. Патроны кончились в магазине, так я в иголки зарылся, товарищ майор. Жить-то все равно хочется.
У бойцов не было сил преследовать откатившегося врага.
– Товарищ майор, оставьте нас здесь, – морщась от боли, пробормотал солдат, раненый в руку. – Мы не помрем, сами выгребем куда-нибудь.
Противник тоже понес потери. В траве валялись три трупа. Кровь на деревьях и кустарнике, под которым четко отпечатались следы сапог.
– Горбацевича подстрелили? – встрепенулся Гальперин. – А что, товарищ майор, реальная версия. Рядового бандита, схлопочи он пулю, они не стали бы уводить, на месте бы кончили, чтобы грузилом не был.
Версия звучала привлекательно. Силы враждующих сторон были примерно равны. С Шелестом помимо Гальперина и Леси остались четверо – Антухович, рядовой Савочкин, сержанты НКВД Осадчий и Бережной.
Снова надоевший антураж. Поляна, лохматые дебри лещины. Хвойный лес превращался в смешанный. Погоня лежала, переводя дыхание. Нетерпение гнало людей дальше. Враг рядом! Надо догнать его и уничтожить. Но остатки разума заставляли бойцов затаиться, не лезть на рожон.
Антухович несколько минут назад уполз на разведку и уже возвращался, бежал, пригнувшись, через поляну.
– Я засек их, товарищ майор! – сообщил он не без гордости. – Семеро гадов осталось. Горбацевича, кажется, в руку подстрелили. Знаю его в лицо, нам фотоснимки показывали. За орешником длинный такой косогор, дальше пустое пространство и глиняные сопки, невысокие, но крутые такие, почти отвесные. Между ними щели кустами заросли.