В пятнистом свете пробивающегося сквозь щели солнца снимаю с руки оранжевый рюкзачок, отрезаю клапан и вытряхиваю на пол содержимое — узкую коробку с единственным шприцем для подкожного впрыскивания. Не раздумывая, втыкаю иглу в руку Пита и медленно надавливаю на поршень.
Мои руки становятся скользкими от крови, едва я касаюсь головы.
Последнее, что помню, — как изумительной красоты серебристо-зеленая бабочка, описав широкую дугу, садится мне на запястье.
19
Сквозь сон слышу шум дождя, барабанящего по крыше нашего дома.
— Китнисс, Китнисс, ты меня слышишь?
Я открываю глаза, и чувство уюта и безопасности тает как дым. Я не дома, не с мамой. Я в полутемной, холодной пещере, где у меня мерзнут ноги и пахнет кровью. Передо мной появляется худое, бледное лицо какого-то парня, я пугаюсь, потом узнаю его:
— Пит."
"— Привет, — говорит он. — Рад снова видеть твои глаза.
— Я долго была без сознания?
— Точно не знаю. Я проснулся вчера вечером, а ты лежишь рядом в жуткой луже крови. Сейчас кровотечение, кажется, прекратилось, но я бы на твоем месте не пытался вставать.
Осторожно приподнимаю голову; она забинтована. От одного этого движения мне сразу становится дурно. Пит подносит к моим губам бутыль, и я жадно пью.
— Ты идешь на поправку, — говорю я.
— Еще как. Штука, которую ты мне вколола, делает свое дело. Сегодня к утру опухоль почти прошла.
Кажется, Пит не сердится за то, что я его обманула, подсунула ему снотворное и убежала на пир.
Хотя, возможно, он меня просто жалеет, потому что я такая слабая, а потом еще задаст мне перцу.
— Ты ел?
— Угу. Слопал три куска грусятины и только потом понял, что надо экономить. Не волнуйся, теперь я на диете.
— Все в порядке. Тебе надо есть. Я скоро пойду охотиться.
— Только не слишком скоро, ладно? Теперь моя очередь заботиться о тебе.
Выбора у меня нет. Пит кормит меня кусочками грусятины и изюмом, поит водой.