Воображаемый миксер крутился все быстрее, брызги разлетались во все стороны, и я почувствовала, что одна капля зацепилась за кого-то еще. Темнота и опалесцирующее нечто посреди пустоты. Петер.
Меня втянуло в его голову мгновенно, и картинка снова разбилась на куски. Теперь я словно стояла перед треснувшим зеркалом, в каждом кусочке которого отражалось разное.
Петер подпрыгнул, подтянулся и легко вылез из подвала на улицу. Петер взял у Коди балку и вытащил ее, она была совсем легкая. Петер видел сержанта Хольта. Петер слышал, как Хольт говорит ему, куда отнести балку.
Я немного отдышалась. Постепенно я привыкла к странному разбитому изображению и теперь словно сидела перед тремя мониторами сразу — один видишь хорошо, а еще два — кое-как боковым зрением, но, если понадобится, всегда можно перевести взгляд. Или как будто со мной говорили одновременно три человека. Сплошной шум, но, если сосредоточиться, можно разобрать слова.
Петер возвращался обратно, земля под ногами пружинила меньше.
Где-то рядом разговаривали, я не могла понять, чьими ушами слышу, и это раздражало.
Детлеф позвал Петера, вдвоем они впряглись и потащили куда-то эту пятнадцатиметровую штуковину. У Коди разрядился резак.
Кто-то продолжал болтать — что-то насчет поваленных деревьев и новостей из Агневеца. Разговор заглушил голос Хольта, который выговаривал Коди за не заряженную вовремя батарею.
"Лопасть была тяжелой, волочь ее по земле, усыпанной хвоей, оказалось неожиданно сложно.
Под руками Коди был нагретый металл, ботинки скользили.
Футболка промокла от пота.
На ладонях остались ссадины.
Лопасть цеплялась за все, что встречалось на пути.
Глаза слезились от солнца.
В Агневеце они на стене так и написали — возродим нацию.
А если один сзади будет идти и смотреть, чтоб не цеплялась?
Если мы ее на плечах понесем, проваливаться будем по щиколотку.
Хольт сказал снять верхнюю пластину, тогда можно будет достать механизм, если он цел.
После обеда привезут солнечные батареи и новые накопители, заряженные, эту ночь продержимся.
Лицо просто горит.
Когда я поняла, что чувствую жар солнца на своем лице, а не на чьем-то чужом, я открыла глаза. Эрика снова сидела в соседнем кресле, Олли уже сделала ей инъекцию, и она отключилась. Я потянулась. Хотелось есть, и было приятно осознавать, что это мой собственный голод.