Но ему до ворот было ярдов сто, а Биллсону – не более двадцати, и, как ни старался, как ни махал Блаунт, ему не удавалось привлечь внимание полицейского, дежурившего возле ворот…
И тут Найджел выхватил из рук Льюиса брандспойт и всем весом навалился на него, преодолевая давление мощной струи, которая толкала его в сторону. Наконец ему удалось справиться с рукавом и, направив струю к земле, развернуть ее искрящейся дугой. Биллсону оставалось до ворот ярдов десять; его силуэт отчетливо вырисовывался в свете фар.
Спустя десять минут они сидели в зале заседаний на первом этаже министерства. Мертвенно-бледное лицо Эдгара Биллсона высовывалось из одеял, обертывающих его, как капустные листья, – струя брандспойта, не оставившая на нем сухой нитки, выбила из него боевой пыл. Его глаза, и без того водянистые, теперь, от усталости и от жалости к себе, были переполнены влагой.
Блаунт предъявил арестованному обвинение в поджоге и, как обычно, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний. В дрожащем существе, сидевшем перед ним, едва можно было узнать Эдгара Биллсона – старого Биллсона, знаменитого обструкциониста, завзятого спорщика по пустякам, профессионального казуиста.
Больше года назад, начал Биллсон, он несколько раз подряд серьезно проигрался на бегах и по уши залез в долги. Некоторое время спустя к нему обратилось некое лицо и попросило время от времени «одалживать» ему негативы интересных фотографий серии КВ.
– Фамилия и адрес этого лица? – потребовал Блаунт.
– Я вернусь к этому позже, – едва ли не торжествующим тоном ответил Биллсон.
Поначалу он не видел в этом ничего дурного: ведь негативы, которые у него просили, были законсервированы не из соображений безопасности, а по политическим мотивам.