– Так вот: когда Чарльз закончил, Джимми ответил ему, что найденная в чемодане Чарльза капсула делает смехотворными все выдвинутые Чарльзом обвинения. И затем перешел к делу. Это было мастерское представление. Он, видите ли, не решался сказать правду раньше, потому что знал: Алисино сердце будет разбито, если она узнает, что ее брат осужден за убийство. Но теперь, движимый скорее печалью, чем гневом, он должен сказать все.
– Мастерское представление, говорите? Лучше скажите, фарисейское, лицемерное! – проворчал Блаунт.
– Да. Знаю. Мне как-то трудно освободиться от прежней привязанности к Джимми. И он так потрясающе боролся. Я знал, что он виновен, и все равно мне приходилось делать усилие над собой, чтобы не дать усыпить свою бдительность и не поверить, что он невиновен… Но как бы то ни было, главным в том, что говорил Джимми, был такой момент: он-де тем же вечером возвратился в квартиру Ниты и подслушал у дверей, как Чарльз ей угрожал: если она не уйдет от Джимми и не вернется к нему, то он с ней разделается.
– Но ведь он не мог…
– Нет, конечно. Он не мог вернуться в ее квартиру. Все это – наглая, но неубедительная ложь.
– Собака… – начал Блаунт.
– Совершенно верно. Собака ведь лаяла всякий раз, когда кто-нибудь входил в дом, и дворничиха была совершенно уверена, что собака в ту ночь лаяла четырежды: когда пришел и ушел Джимми, потом – Чарльз. Здесь Джимми промахнулся: я убедился, что он лжет.
– Но как он объяснил, что «штульцевская штучка» оказалась у Чарльза?
– Весьма остроумно.