Или все это последствия ее недуга? Странного, изматывающего тело и душу недуга! Или все проще и то, что с ней творится, это расплата? Расплата за слабоволие, за то дурманное чувство, которое она приняла за настоящую любовь?
А ведь поначалу все было так прекрасно! Даже дед, кажется, смирился с тем, что его единственная внучка, маленькая птичка Габи готова выпорхнуть из родового гнезда. А ведь дед, граф Стефан Бартане, был таким человеком… Тяжелым он был человеком! Боялись его и в городке, и в замке. Пожалуй, одна только Габи и не боялась, вила из него веревки, знала, когда обнять, когда попросить, а когда спрятаться, чтобы не сшибло с ног темным дедовым гневом.
Или просто дед только ее одну и любил на всем белом свете? Никогошеньки у него не осталось, кроме Габи. Так уж вышло. У Габи тоже был только дед. Раньше, до того момента, как появился в ее жизни Дмитрий."
"Они познакомились на балу. Помнится, дед Стефан внял тогда мольбам Габи и отправился вместе с ней и нянюшкой в Вену.
Ах, как волновалась Габи! С какой тщательностью выбирала свое самое первое бальное платье! Она выбирала, а у деда были какие-то свои неотложные дела, переговоры, сделки. Он приглядывал за Габи со стороны, но нянюшка всегда-всегда оставалась рядом незримой тенью. Сказать по правде, Габи ее стеснялась. Высокая, темноглазая, смуглолицая – была она такой же суровой, как и дед. Суровой, мрачной, со скверным характером. А еще она тоже любила Габи. Любила и не сводила с нее глаз. Может по дедовой указке, а может, по собственному разумению.
Они даже к модистке ходили вдвоем! Что уж говорить про чудесные венские кондитерские и магазины! Что уж говорить про парки! Габи поначалу смущалась. Или, вернее сказать, стеснялась этой хмурой, одетой во все черное женщины, а потом вдруг поняла, что нянюшка каким-то удивительным образом умеет не привлекать к себе внимание. Словно бы и нет ее, словно бы ходит Габи по всем этим чудесным местам в одиночестве.
Но на бал нянюшку не взяли, и Габи была этому очень рада.
Она давно уже не маленькая девочка, ей уже пошел девятнадцатый год! Сколько ж можно жить под присмотром?!
Она и деду так сказала! Встала напротив, заглянула в черные, почти такие же черные, как у нянюшки, глаза и сказала:
– Довольно, дедушка! Я уже взрослая!
Думала, начнется спор. Они часто спорили по поводу и без, но дед лишь усмехнулся в ответ.
– Вижу, что взрослая, – сказал с какой-то непонятной грустью в голосе.
