Они как дети малые, Олька, не ведают, что творят. Жалобить тебя станут, проситься. Да только все равно любой из них страшнее самого лютого зверя. Страшнее и голоднее. Первым делом они к тому идут, кого при жизни знали, тянет их туда по старой памяти. То-то и страшно, что их почти всегда в дом пущают. Кто с перепугу, кто от радости, что родной человек вернулся. Не думается в такой момент о плохом, думается, что произошла страшная ошибка. Особливо, если к матери дитенок ее придет. Да какое ж материнское сердце выдержит?! Вот и пускают на свою погибель.
– Бабушка… – собственный голос казался Ольге по-детски тонким. А может он и был детским, просто звучал из-за приоткрывшейся вдруг дверцы.
– Молчи, Олька, слушай! – Если приду, то не пущай. Тебя я, ежели что, не трону, но бед наделать могу. А если пустишь, так слушай, что нужно делать…
– …Пусти меня!!! Пусти! – Голос злой, яростный.
– Уходи, Зося. Уходи, не могу я тебя впустить.
– … А разговаривать с ними не нужно, потому что без толку. Если сразу не заморочат, так уговорами возьмут. Потому, Олька, не разговаривай, а делай, как я велю.
"– Впусти! Впусти!! Впусти!!! – И уже не ладонями стучит Зося, а кулаками… А что там велела баба Гарпина? Черт бы побрал и эти воспоминания, эту невидимую дверцу! Что потом? Как быть?.. В дом ее пускать нельзя. В доме Танюшка. Но если не впускать, вдруг стекло разобьет? Значит, нужно выйти самой. Выйти, дверь за собой запереть, и уже там… договариваться.
Ольга уже решилась, когда в яростный Зосин крик вплелся другой по-мужски низкий голос.
– Зосенька, не кричи! Зося, посмотри на меня.
Гринечка… Вернулся дуралей, на свою погибель!
* * *Больно! Как же больно ему было! Каких же сил стоило это видимое спокойствие!
Он винил себя. Во всем! В том, что оставил жену и сына одних. В том, что не был с ними в самый тяжелый для них час. В том, что Митяй по его вине рос без отца. В том, что Зося тянула все на своих плечах. Но еще больше он винил себя за то, что опоздал.