– Война эта все равно скоро закончится, уже сейчас, заранее, нужно задумываться, как там оно дальше-то после нее нам жить. Его светлость от матушки императрицы строгие наставления получил, – понизил он до самого тихого свой голос, – викторией не позднее следующего лета сию кампанию закончить. И средства, и людей, сколько для того нужно, позволено смело на Дунай забирать. Из гвардии и из родовых усадеб сейчас множество отпрысков самых высоких родов в южную армию ринулись. Поговаривают, что все государыней обласканы будут, никого она своей милостью не обойдет.
– Да я как-то об этом не задумываюсь, Мить, – улыбнулся Лешка. – Мне и в полковниках, с моими егерями хоть на Буге, а хоть и на Днестре неплохо.
– Дурной ты и неисправимый, – печально вздохнул Толстой. – Ла-адно, жизнь дальше сама покажет, что да как.
– Точно так, – кивнул Алексей. – Мой прапорщик еще на южной заставе при въезде в город мне передал, чтобы я непременно безо всяких задержек к новому квартирмейстеру армии поспешил. Кто таков-то он, Мить? Знаю я его али нет?
В это время тяжелая дверь сбоку от стола адъютанта отворилась и из нее вышли бригадир Баранов с подполковником Озеровым.
– О-о, Егоров, приветствую! – с улыбкой произнес Сергей Николаевич.
Митя поправил саблю на поясе, одернул мундир, шумно выдохнул и распахнул перед собой дубовую дверь."
"– Ваше превосходительство, господин генерал-поручик, командир особого полка егерей полковник Егоров представляется вам по прибытии! – громко продекламировал он, пропуская мимо себя Алексея.
Лешка с отмашкой, печатая шаг, сделал три строевых и, вскинув ладонь к каске, застыл перед стоящим посреди комнаты генералом… Перед ним собственной персоной стоял сам барон фон Оффенберг Генрих Фридрихович! Такая же ироничная улыбка на лице, как и когда-то, прозрачные, голубого цвета глаза с особой шальной искоркой, а белые букли парадного парика уже сливаются по цвету со своим родным волосом.