Степан предполагал свою дальнейшую службу так: поправятся лейтенант, Петр, другие члены команды, дадут ей новую посудину, и станут они снова ходить на Рыбачий, но Конохова вызвали в штаб и вручили ему орден Красного Знамени, а потом – предписание. Пояснили:
– Дальнейшую службу будете проходить в отряде пограничных сторожевых кораблей. ПСКР, на который вы назначаетесь рулевым, сейчас в Йоконьге. Через час туда идет эсминец, на нем и отправляйтесь.
Растерянный пришел в лазарет к своей команде. Но лейтенант ободрил:
– Знаешь, сынок, с кем служить станешь? Нет? С боевым народом! Высокая проба у них.
– Когда они в своей базе стояли, на том берегу залива она у них была, почти напротив нас, – поддержал командира Петр, – приходилось ходить с ними. Парни – огонь! Десяток, почитай, подлодок фашистских на дно пустили. Самолетов посшибали, куда как с добром. Сейчас транспорты лендлизовские охраняют. Слух доходит: крепко стерегут.
И на эсминце с уважением рассказывали о боевых делах моряков-пограничников. Кто-то даже сказал:
– Повезло тебе, матрос, считай. Моряком настоящим станешь.
Успокаивающими были все те слова, обнадеживающими.
К новому кораблю проникся Степан уважением с первой встречи.
Стройный. В щетине пулеметов и орудийных стволов. На корпусе и на надстройках и старые, и совсем новые заплаты, пылающие красным суриком.
И его приняли сразу, как сказал он, что с корабля, затонувшего после бомбежки. Значит, одной судьбы. И хотя он доложил, что всего опыта и знаний – два рейса от Кольского залива до Рыбачьего, его посчитали уже обстрелянным матросом.
"Шли дни, шли недели. Конохов все больше и больше сожалел, что его перевели на этот корабль. Может, думал он, негожим оказался для прежнего экипажа? Но вроде труса не праздновал, не пасовал.