Пронесся над нашими головами, словно выдохнул шумно неведомый великан; а через мгновение ветер, холодный, пронизывающий, завихрил и сюда, в лощину. Вот он – Север. Вот они – его капризы своенравные. Куртку застегивай поскорей на все пуговицы, капюшон натягивай на фуражку, только толку от этого – чуть. Так и продувает насквозь. И идти еще трудней по мокрым кочкам, скользит нога, как ни старайся ставить ее твердо. Вспомнишь невольно кредо всех кавалеристов: «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти». А если плохо идти, тогда кавалеристу каково?
Время выходить на связь.
Ничего нового на заставе нет. Поиск продолжается. Решение мое подняться по реке Гремухе Полосухин одобрил. А раз так, значит, – шире шаг. Хоть и хлещет промозглая морось, бесится ветер, все грозней и грозней его сила.
Еще раз вышли на связь с заставой. Все без изменений. Нет пловцов – и все тут. Только акустики Конохова на какое-то мгновение засекли шум винтов подводной лодки.
Промокшие и изрядно уставшие вышли мы к устью Гремухи. Тут ветер еще вольней гуляет. Треплет беззащитные березки, завывает в расщелках. Грустное зрелище, тоскливая мелодия. Кипит, пенится салма, а Благодатная только рябит, лишь вздрагивая зябко.
С трудом я оторвался взглядом от этой горестной черной стати, чью судьбу, как и судьбы многих поморов и поморок, искалечил Север. Вот и сегодня кому-то предопределено больше не ступить на причал родного порта или становища.
Но мысли о коварном и жестоком Севере остаются мыслями, а поиск продолжать нужно. Фирсанов уже вызывает заставу.
– Перехожу на прием, – говорит Фирсанов в микрофон и передает его мне."
"Есть новость. Радисты на корабле Конохова перехватили радиограмму. Открытым текстом на английском: «Перехожу на вариант Катрин». Запеленговать место, где работал передатчик, не удалось.
Катрин? Катрин? Сразу всплыл в памяти голос старика бригадира: «Муйчесь Катрин – Красавица Катерина».