Вы знаете, что у вас обострившаяся депрессия?
— Что?
— Одинокая симпатичная женщина, одна на базе под Рождество. Ни парня, ни семьи, ни друзей. Звучит депрессивно. Думаете, что хоть кто-нибудь сочтет это странным, когда я расскажу о том, как вам было плохо, и как подавлено вы выглядели? Одинокая, расстроенная из-за Джека? Мы поговорили с вами об оружии, и вы сказали, что собираетесь съездить пострелять из своего PG -90, а когда я предложил поехать с вами, вы отказались, и теперь я чувствую себя виноватым… ну, вы понимаете, к чему я…
— Праздничная депрессия? Что, я возьму и пристрелю себя под Рождество?
— Нет, это я вас пристрелю.
— Почему вы делаете все это?
Пауза. И затем: — Извините. Я не могу вам этого сказать. Ведите машину.
Она умолкла. Она вела машину. Она смотрела за тем, как дорога разматывалась перед нею, подобно широкой черной ленте и гадала, что, черт возьми, ей делать. Ее пугала одна и та же мысль, что зациклившись, все прокручивалась в ее голове— У него пистолет; он забрал мой PG -90; все, что я могу, это вести машину…
Они были на том отрезке дороги, что плавной дугой изгибается к югу в сторону Норт Форк Луммума Крик.
— Все, что я могу, это вести машину…
Осторожно, она скосила глаза направо. Ручей был покрыт льдом, берега резко обрывались вниз, образуя что-то вроде трубы, общей шириной где-то метров десять и не очень-то глубоко.
— Все, что я могу, это… ВЕСТИ машину…
— Прямо вперед, до конца, а затем направо, — сообщил Пауэрс.
— Угу, — отозвалась она. И затем, прежде даже, чем она смогла уговорить себя на подобное безумство, она рванула руль вправо, врезав ногой по педали газа.
Много чего произошло менее чем за одну секунду. Визг шин, стирающихся об асфальт и затем скрежет гравия, когда машина слетела с дороги.