Правда, перед тем как приступить к рукоприкладству, Людмила Семеновна не забывала снять кольца, чтобы не осталось следов - доказательств жестокого обращения с ребенком. Впрочем, никто в это не поверил бы: на людях и в общественных местах она являла пример любящей, нежной мамочки, души не чаявшей в единственной дочке.
Так что жаловаться кому-то Кире не имело смысла, в том числе и отцу, по горло занятому общественными делами. В будние дни домой он возвращался поздно, в выходные убегал на разные профсоюзные мероприятия.
Била с особым остервенением, живого места не оставила, а вернувшийся к ночи отец даже в комнату к ней не заглянул: поверил словам матери, что дочь спит, приболела и какое-то время проведет в кровати. Проплакав ночь в подушку, к утру Кира дала себе слово больше никогда ни о чем его не просить. Словно вычеркнула из жизни.
Меж тем профсоюзы утратили былую значимость, и Терентьев в одночасье оказался никому не нужным - ни родному заводу, ни рабочему люду, права которого так усердно отстаивал, ни семье. Ухватился за полученную когда-то специальность, устроился прорабом на стройку. Лишь теперь, когда карьерный рост супруги совпал с потерей им статуса профсоюзного лидера, он стал понимать дочь. Даже попытался вернуть ее расположение, но поздно: в ответ - полное равнодушие.
Зато Кира, поступив в университет, вздохнула с облегчением. Мать ее больше не донимала, полностью переключившись на отца, а тут еще затеяла строительство дома, о котором давно мечтала. К тому же с годами дочь помудрела, научилась не только подстраиваться под настроение матери, но и умело использовать ее энергию в своих целях.
Жестоко наказывая дочь за любую провинность, Людмила Семеновна безжалостно расправлялась и с теми, кто становился единственному чаду поперек дороги.
Дочь в душе только злорадствовала: так тебе и надо, давай, давай, трать силы, быстрее подохнешь! Яблоко от яблони недалеко падает.