В другом мальчонка постарше держит на ладони геном, в момент первой инициации. В следующем какой-то подвал или притон, там некрасивые люди и много чёрного сахара…
Вот теперь охренеть! Меня что, затянуло в голову Коме? Там они тужатся парализованные, а здесь прям бойня рыцаря смерти с костяным драконом? А Коме, похоже, конец, раз у него в этих экранах вся жизнь решила промелькнуть.
— Ну, доставай попкорн, — сказал я, обращаясь к шакрасу. — нам нужно досмотреть до того момента, как этот фантазёр дорогу в лагерь вспомнит.
Глава 22
Ладно, про попкорн — это я, конечно, загнул. Расковырять Кому на воспоминания было действительно нужно, а вот всё остальное — под вопросом. Его сейчас здесь прикончат, и что будет со мной? Застряну здесь навсегда? А здесь — это вообще где? В чертогах разума психопата? Или до момента, пока моё тело не слопает мокрица?
М-да, такое себе удовольствие: в твоей голове будет жить паразит, и ты сам будешь жить в голове, прямо скажем, не самого здорового человека. На одном из экранов как раз пошли воспоминания, как маленький Кома препарировал котёнка.
Я встрепенулся, пытаясь понять, как передвигаться в этой невесомости. Протянул ногу, оставив центр тяжести на месте, будто на тонкий лёд собираюсь наступить. Ткнулся носком и притоптал, с удивлением, обнаружив плотную поверхность. Некое покрытие присутствовало, просто прозрачное и с эффектом виброотклика. Я уже увереннее сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как подо мной пружинит пространство. Справился с лёгким головокружением, заставляя мозг поверить, что всё в порядке.
На пятом шаге мой уже понял, а вместе с ним шакрас, который готов был рвать и метать, как в первый раз под давлением стражника. Не нравилось ему здесь. И винить его было не за что — сразу три экрана показали одну сцену с разных ракурсов. Видимо, очень важную для Комы сцену, раз он её там подробно переживал.
Я с осуждением посмотрел на этого здешнего рыцаря смерти, уже порядком потрёпанного. Шлем смят, половина забрала оторвано. Вместе с ним Кома лишился и части лица. Уже оголённые зубы торчали, что рисовало довольно злобную ухмылку. Меч он уже потерял, правая рука сломана, кое-как он ещё трепыхается левой, с зажатым в ней кинжалом.