Горело со стороны горы, там, где задний выход, кухня, лаборатория самогонщиков и вонючая кладовка. Пройти туда от Пелагеи можно было только через двор, а народ тянулся и снизу, откуда и мы, и сверху, где горело. Кто-то уже бодро покрикивал – нести воду, черпать, выливать.
Я ломанулась во двор, за мной Марья и Меланья.
- Куда ж ты, болезная, пусть мужики воду несут, - кричала мне вслед Пелагея.
Да какой там несут, они пока растележатся, всё уже и сгорит. Было страшно, но оказаться бездомной перед зимой, обречённой на вечную лежанку за печью, показалось ещё страшнее.
Горел сарайчик, в котором сохранились запасы сухих деревяшек. Горела пожелтевшая после заморозков трава вокруг него, огонь подбирался к бане и к пустому дровяному сараю. Горел забор с той стороны. Да и до дверей в дом оставалось совсем недалеко."
"Мои руки взлетели всё равно что сами собой, меж них возникла водяная плюха, и я обрушила её на горящую траву. Дальше смогла подойти ближе к бане и дровяному сараю, и следующие плюхи полетели уже в них.
Остатки кладовки догорали, крыша рухнула внутрь, кто-то с другой стороны выливал воду на забор. Что-то командовал отец Вольдемар – громко и отчётливо, но я всё слышала как сквозь пелену.
- Барыня-то где?
- Жива ли?
- Пелагея вроде тут была, так и барыня, поди, где-то рядом!
- А может она внутри оставалась?
- Не приведи господь!
- Да весь день она там крутилась, мыли что-то с ближней бабой своей!
- Идите кто-нибудь в дом, вдруг она там!
- Да вон же она, на земле сидит, мокрая вся.
- Поднимайте, чего сморите! Жива ли?
- Жива!
Меня подняли с двух сторон и попытались поставить на ноги, но это был дохлый номер – ноги не держали.
- Не трогайте, а? Без вас тошно, - пробормотала я.
Теперь, когда пожар потушили, и двор освещала только луна, видно сразу же стало плоховато.