Чёрт побери, а что я тут буду носить зимой? И не только я, а Марья тоже? Я очень сомневалась, что в принадлежащих Женевьеве трёх сундуках лежат шубы, шапки, пуховые платки и тёплые сапоги. Так, не забыть поговорить с Пелагеей.
А дальше мы вошли… в темноту. Ну конечно, ставни-то закрыты.
- Пошли окна открывать, ничего ж не увидим, - вздохнула я, понадеялась, что на правильном языке.
Дверь подпёрли камушком, которых на дворе было – не счесть, чтобы проветривалось. Ну да, это плодородная земля здесь, наверное, редкость, а камней всякого вида – сколько угодно.
В отличие от других домов в деревне, этот глядел на улицу застеклёнными окнами. У других стояло что-то попроще – наверное, слюда. Тут же всё, как надо – окна, рамы, и вроде даже что-то открывается. Можно будет нормально помыть.
Теперь уже внутри удалось что-то разглядеть. Прямо с улицы мы попали в изрядно просторную комнату, заваленную какими-то лавками, криво сколоченными остовами столов и досками, которые, наверное, можно положить сверху.
- Какой хлам, господи, - простонала Марья.
- И главное, что ничего другого нам взять неоткуда, понимаешь? – вздохнула я.
Посерединке между двумя частями свалки мебели была расчищена тропинка – мимо печи, куда-то в глубину дома. Мы пошли, что нам оставалось делать?
За этой комнатой, большой и квадратной, нашлись ещё четыре.
Четвёртое помещение оказалось кухней. Ещё одна печь, в стене между кухней и соседней спальней. Чуток дров рядом на полу – бли-и-ин, это ж ещё о дровах думать! Сейчас-то лето, а потом как?
У окна рабочий стол, никакой посуды, надо думать, не сохранилось, раз тут – заходите, люди добрые, берите, что понравится. Печь грязнущая, её бы помыть и побелить, перед тем, как что-то тут вообще готовить. Окно неимоверно грязное.