— Шо это вообще за перемены, я не понимаю? Зачем? Шо ты натворила?
— Вот захотелось.
— Угу, — произносит та скептически, упирая кулаки в бока. — Сомневаюсь, шо Андрею Николаевичу эти перемены по душе придутся, — откровенно, но вместе с тем взволнованно. — Батьку… Ну, черная же… Нет, не совсем плохо. Не плачь.
— Я не плачу.
Наоборот, улыбаюсь. Мне как-то смешно от такой реакции. Представляю, что Рейнер скажет, и смеюсь.
— Непривычно-то как… Аська, чего застыла, етить твою мать?! Тесто само себя не раскатает! Андрей Николаевич вернется злой и голодный, я ему тебя скормлю!
— Да ему, вроде как, без меня есть, кого сожрать, — фыркает Ася, продолжая коситься в мою сторону.
— Ты сейчас мне под горячую руку попадешь. Как тресну — в голове загудит! Штрудлями займись, баламутка проклятая!
Схватив из вазы яблоко, молча покидаю кухню и сразу же поднимаюсь в спальню.
Просыпаюсь, когда в комнате уже темно. Странно, что Ася не звала на ужин. Впрочем, голода все еще не ощущаю. Бреду в ванную, чтобы умыться, и, взглянув в зеркало, сама своего отражения шугаюсь. Аж за сердце хватаюсь.
Чтобы не видеть себя, склоняюсь, как могу, низко к раковине. Плещу холодной водой в лицо. Рот ополаскиваю. Прижимаю к векам ледяные пальцы.
Все будет хорошо.
Вот только, приведя себя в порядок, вернуться в спальню не успеваю. Дверь открывается, и в ванную входит Рейнер. Останавливается напротив, с сердитым прищуром меня разглядывает.
— Зачем ты это сделала?
Не кричит, как ожидала. Но очевидно, что понять не может. Да и привыкнуть ко мне такой сложно, знаю. Будто не я вообще…
— Зачем? — повторяет с нажимом.
Хочу выдать нечто такое злое и дерзкое, но вместо этого вдруг начинаю плакать.
И сама к нему бросаюсь. Подскакивая на носочки, в грудь влетаю.
— Обними… Обними… — кричу, не в силах скрыть боль и отчаяние. Я ими захлебываюсь. — Обними…
И он обнимает. Будто неуверенно, что вовсе не похоже на Рейнера. Должно быть, я в горячечном бреду додумываю.
Ощущая, как Андрей, наконец, крепче сжимает, рыдаю уже до икоты. Размазываю слезы по его идеальной рубашке.