Вам, наверное, кажется странным, но никаких злых чувств к Вяземской я сейчас не испытываю, даже понимаю ее. Страшное испытание – иметь больного ребенка, еще ужаснее пережить свое дитя. Я же не Люба, чтобы глупости болтать. Вот уж странная особа!
– Вы о ком? – насторожился я.
Серафима Сергеевна осторожно поправила седые пряди, выбившиеся из пучка на затылке.
– Когда в одном дворе много лет живешь, волей-неволей становишься свидетелем чужих скандалов. Даже если не хочется, все равно что-то узнаешь. У Зои есть родственница и ближайшая подруга Люба, мать Сони.
Я понимающе кивнул, теперь понятно, в кого пошла болтливостью Соня.
Приметив знакомого человека, Люба зазывала его в гости:
– Эй! Спешишь? Заходи, чайку попьем!
Отвязаться от старшей Работкиной было почти невозможно, она, словно клещ, вцеплялась в несчастную жертву и начинала вести длинные беседы, вернее монологи. Любе был необходим не собеседник, а молчаливый слушатель.
Серафима знала о вербальных способностях Работкиной и старалась не попадаться болтливой бабенке на глаза.
– Давай кофейку глотнем!
Потом булочную закрыли, на ее месте возник обувной магазин, но Люба все равно висела в окне, выглядывая знакомых. Один раз, увидав Симу, она закричала:
– Привет! Знаешь, Игорь женился!
– Хорошо, – осторожно ответила Сима.
– Отличная девочка!
– Рада за него, – дежурно вежливо откликнулась Сима.
– Зоя счастлива.
Сима молча пошла к метро.
– Просто здорово, что Вера ожила, – вдруг заявила Люба.
Бунич остановилась:
– Ты о чем?
Глаза Любы забегали в разные стороны.
– Вера-то! Она не умерла и…
Но договорить фразу Работкина не успела, звонкий голос за ее спиной сурово велел:
– Мама, закрой окно!
Люба мгновенно повиновалась, а Сима нырнула в метро, удивляясь тому, до какой глупости может договориться человек.