Яблоко Монте-Кристо

Лицом к дежурной, спиной ко мне стояла худенькая девушка в спортивном костюме, это из ее тщедушного тельца вырывался пронзительный голос:

– …вот удар! Она так рыдала, но…

Я приблизился к рецепшен и кашлянул:

– Простите, если помешал.

– Ничего, ничего, – с явным облегчением откликнулась «мышь», – что вы хотите?

– Ищу госпожу Работкину.

– Любовь Сергеевну? – по непонятной причине впала в эйфорическое состояние дежурная.

– Именно так.

– Она перед вами!

Я посмотрел на обладательницу тембра пилы-болгарки.

Сейчас, когда она повернулась ко мне, стало понятно, что прелестница перешагнула пенсионный порог.

– Вы Любовь Сергеевна?

– И что?

– Разрешите поговорить с вами?

– Да-да, – мигом запричитала «мышь», – ступайте, поболтайте спокойненько.

Было ясно, что дежурная жаждет отделаться от Работкиной.

– Я не могу пустить в номер незнакомого мужчину, – кокетливо прищурилась Любовь Сергеевна, – во-первых, это крайне неприлично, а во-вторых, мало ли что взбредет вам в голову!

Я чуть было не воскликнул: «Совершенно не страдаю геронтофилией», но вовремя сдержался и, вспомнив про светское воспитание, галантно отозвался:

– Очень хорошо вас понимаю, красивая женщина должна соблюдать осторожность.

Может, присядем в холле? Вон там, в креслах? Я безобидный человек, кабинетный ученый, Иван Павлович Подушкин, работаю над докторской диссертацией.

Любовь Сергеевна закатила слишком сильно намазанные глаза:

– Ах, за мной ухаживал академик! Великий! Он делал… тсс! Секрет! Но вам скажу! Атомную бомбу! Как же его звали… А! Да! Саня! Исаак Гольдфедер.

Фамилия, если ее перевести на русский язык, обозначает «золотое перо». И правда, Саня хорошо писал, но ему все же было далеко до Гарика Реутова, тот! О! Невероятно! Гениальные пьесы! Вы, конечно, знакомы с произведениями Гарика! К нам ходила вся Москва, народ штурмом брал зал, мест всегда не хватало! Кое-кто, правда, уверял, что зритель бежит на Зойку глядеть, на эротическую сцену. Но ведь это неправда! Играла всего в одной пьесе, и она только чуть юбочку поднимала, более чем целомудренно, хотя чем Зойке было брать? Моего таланта она не имела!

– Простите, – попытался я вклиниться, – вы сейчас упомянули Зою Вяземскую?

– Ну Вяземской-то она стала, обманув Андрея, – радостно воскликнула Люба, – а он умер!

– Андрей? – насторожился я.