Феклуша глянула на него и безмолвно ахнула: перекошенное лицо Дюжева было мокрым от слез…
23
С полудня грянул над Огневой Заимкой переливчатый и беспрерывный звон — народ готовился выезжать на покос и отбивал литовки. Во всех дворах — суета и многоголосье: перекликались бабы, загружая в телеги чугунки и чашки, полотенца и хлебные караваи, соль, серянки — голова кругом идет, ничего надо не забыть, а тут еще малые ребятишки путаются под ногами, закатываются ревом до посинения, если их не берут на покос и оставляют со стариками дома.
Но не во всех семьях старики оставались дома. У Зулиных, как всегда, — песня особенная. Устинья Климовна гоняла своих снох по двору и по дому, как пастух неразумных телок, и все пеняла, пеняла им на бестолковость и неразворотливость, придираясь к самой чутешной промашке.
— Мам, — не стерпела старшая сноха Глафира, которая в последнее время все чаще и чаще показывала свой норов. — Вы вот все строжитесь и строжитесь — ня так, ня так… А как?
Устинья Климовна поджала блеклые, сухие губы, оглядела Глафиру с ног до головы, словно впервые видела, и спокойно, как неразумному Гаврюшке, ответила:
— Не знаю как, но — ня так!
Знать-то она знала, а заявила для острастки, чтобы Глафира свой край чуяла и лишней воли не забирала.
"Пошла к телеге, чтобы укладку проверить, и едва не споткнулась на ровном месте — вдоль улицы, как ножом по коленкору, прорезался заполошный крик:
— Убива-а-ат! Насмерть порет! Убива-а-ат!
Через высокий заплот не видно — Устинья Климовна через калитку вышла, сморщенную руку козырьком ко лбу приложила: кто это без ума блажит? А это Марфа Урванцева колесит, загребая пыль кривыми ногами, и надрывается, оповещая деревню, но теперь уже по-иному:
— Уби-и-ил! Насмерть запорол! Уби-и-ил!
Летит, как дурная, земли под собой не видит, того и гляди стопчет.
— Стой, девка, стой!
Марфа, словно на заплот налетела, встала, повернула к Устинье Климовне потное широкое лицо и осеклась. Разинула рот и закрыть забыла.
— Како тако смертоубийство? Скажи толково!
Марфа сглотнула слюну, придвинулась к самому уху Устиньи Климовны и зашептала:
— Наталью Дурыгину бичом Иван порет.