Вчера тихо было, весь вечер ждала — тихо, а седни она, матушка ты моя, заревела…
— Дак шибко порет-то?
— Ой, шибко! Заглянула в окошко — она, матушка ты моя, в кровище вся захлебыватся…
— Как подолом вертеть — не захлебывалась… — Устинья Климовна поджала губы, подумала. — Ты вот что, девка, не базлай на всю деревню, а потихоньку беги к Тюрину, пусть мужиков возьмет да посмотрят сходят. Как бы он ее и впрямь не ухайдакал.
Марфа послушно кивнула и побежала дальше по улице, загребая пыль. Но теперь уже молча.
А беда была такая… Ивана Дурыгина забрили в солдаты уже женатого, они к тому времени с Натальей и парнишку смастерили. На проводинах, как водится, рекрут подпил винца и прилюдно наказывал жене:
— Наталья! Ты без меня не вертись, как блядь на базаре! А стой скромно, как девица на выданье.
— Буду, Ванечка, стоять, как ты велел, и не пошевелюсь ни капельки.
Не шевелилась Наталья, соблюдая обещание, года два, а потом бабу как изурочили: открыла ворота нарастапашку — заходи, кому глянется!
И пошло-поехало! Так расшевелилась, что ко времени возвращения Ивана со службы у нее не один парнишка был, а целых четыре. И все разной масти: один рыженький, другой белобрысый, а те и вовсе чернявенькие.
Иван из Шадры вчера под вечер приехал.
— Ванечка родименький! Виновата я перед тобой, ой, какая виноватая! Чего хочешь делай, хоть убей, только деток не трогай! Они невинные!
Иван оглядел жену, которая у него в ногах валялась, оглядел ребятишек, которые смирно на крыльце стояли, — все хорошенькие, ладные, обихоженные, потому как Наталья про них никогда не забывала, — оглядел служивый все свое семейство, так сильно без него увеличившееся, пожевал сивый ус и хохотнул:
— От большо-о-й работы, однако, добры люди меня избавили.
Вошли все в дом и в доме, как умерли, — ни стуку, ни грюку. Любопытным бабам одно расстройство, ведь так узнать хочется — чего там у Дурыгиных творится?
А творилось вот что.