— Сейчас, Петр Алексеич, — опережая его вопрос, заторопилась Феклуша, — вот охолонут маленько — и ссыплю, вон и мешки готовы.
От печного жара она разрумянилась, глаза блестели, на лбу металась пушистая прядка волос, выскользнувшая из-под платка. Под просторной обыденной кофточкой колыхалась высокая грудь, и Петр, сам того не замечая, невольно загляделся. Словно почувствовав его взгляд, Феклуша обернулась, спросила:
— Хотите песню послушать, Петр Алексеич? Душевную…
— Песню? — удивился он, — и кто петь будет?
— Да вот, деда Семен, он меня своим песням учит, я его кормлю, Тихон Трофимыч разрешил, а он учит…
Только теперь Петр заметил, что в самом дальнем углу, притулившись на краешке широкой лавки, сидел согбенный старичок в заплатанной и вылинявшей, но чистой рубашке.
— Доброго здоровья тебе, радость моя, — заговорил старичок, отодвигая от себя пустую чашку. Старательно облизал деревянную ложку, соскреб в ладонь хлебные крошки со стола, кинул в рот, — мужа тебе удалого да разумного, чтоб жалел тебя, а от людей — почтение. Песню сыграть просишь? Со всей душой для тебя, ягодка. А ты присаживайся, молодец, в ногах, говорят, правды нет.
Петр шагнул, присел на другой край лавки.
— Деда Семен, ты новую обещал. Не забыл?
Старичок закрыл глаза и будто пригасил веселый свет, озарявший его лицо. Запел:
Житейское мореИграит волнами,В нем радость и гореВсегда перед нами.Никто не узнаит,Никто не ручится,Что завтра с ним станет,Что может случиться…Голос у него был негромкий, но такой чистый, без трещинки, что сразу ложился на душу, брал в свою волю и будто завораживал, заставляя сильней биться сердце.
Богат ты сегодня,Пируешь роскошно,Но волю ГосподнюУзнать невозможно.Легко может статься:Сроднившись с сумою,Пойдешь ты скитатьсяС горючей слезою.Слова были ясными, простыми и пронизывали, словно невидимые иглы, заставляя заново переживать уже прошлые лета, заставляя думать о том, что судьба человеческая такая же хрупкая, как льдинка…
Петр будто окаменел.