Между тем миновала Масленица, наступал Великий пост и в аккурат накануне Прощеного воскресенья взыграло солнце и обвалилось тепло, да такое напористое, что на склонах томских улиц забулькали первые ручьи. Правда, утром придавил морозец и улицы зазвенели хрупким ледком, но солнце поднималось яркое и уже по-весеннему веселое. Сосульки на крышах дружно ударили гулкой капелью; воробьи, пережившие зиму, захлебывались в радостном чириканье. В прохладном, звенящем воздухе ядрено пахло конским навозом."
"Всякому знающему человеку было ведомо, что еще десяток таких дней — и тракт расквасится до голой земли.
— В буреломе просить не у кого будет, там одна надежа — на самих себя, — приговаривал он и хитровато при этом ухмылялся.
На другие сани укладывали съестное: сушеную рыбу, вяленое мясо, чай, соль, сахар…
— Как там сухари, поспели? — спросил Боровой у Петра, и тот отправился в нижнюю половину дома, чтобы узнать у Феклуши — готовы ли сухари. Их собирались насушить мешка три, с запасом.
Узкие деревянные ступеньки вели вниз. Там стояла большущая, как беременная корова, печь, столы, лавки, и тянуло отсюда всегда теплом, запахами жареного и пареного, а так как дверь из-за жары частенько оставляли приоткрытой, то запахи эти выползали во двор и были настолько соблазнительны, что хочешь не хочешь, а сглотишь слюнку, сам того не замечая.
Сегодня печь уже протопилась, и из ее жаркого нутра Феклуша доставала железные листы, на которых прокалились до звона широкие, с мужичью ладонь, сухари.