В последний момент, когда его выкуривали из входа в подвал, он словил еще одну пулю — в грудь. И теперь, перевязанный, удобно уложенный на санях, укрытый шубами, он время от времени что-то неразборчиво бормотал, и тогда на губах у него начинала пузыриться розовая пена.
— Тронулись! — прозвучала команда, и первая подвода выехала в широко распахнутые ворота заимки.
Петр ладонью стер розовую пену с губ Борового, и тот вдруг открыл глаза, четко, раздельно произнес:
— Скажи Дюжеву — пусть девок моих не оставит…
И снова забормотал что-то неразборчивое.
Петр проводил подводу до самых ворот, долго смотрел ей вслед. Сзади его тронули за плечо, обернулся — Ваня-конь.
— Пойдем, пережуем это дело, хозяйка печку вон затопила…
Над домом, действительно, весело поднимался курчавый дымок, черный над самой трубой, он быстро редел, становился сизым, а скоро и совсем истаивал без следа в теплом воздухе. Мирный, домашний дымок.
— Да не печалься ты так, не убивайся, — говорил Ваня-конь, подталкивая Петра к дому, — на вороных беду объехали.
Петр, ничего не отвечая, послушно пошел в дом, где уже вовсю гудела печка, а хозяйка, громко орудуя ухватом, запихивала в ее широкий зев черные чугуны. Она лишь мельком глянула на вошедших и отвернулась, лицо у нее было по-прежнему угрюмым, точно такое же, как и у хозяина, который вставлял в куте на место крашеные доски.
— У тебя не заимка, а крепость! — восхитился Ваня-конь.
— На отшибе живем, — нехотя ответил хозяин, — опаска не помешает, — вставил на место последнюю доску, нетерпеливо буркнул, оборачиваясь к жене: — Скоро там у тебя сварится?
— Как сварится, так подам. Сверху чугуна что ль садиться?
Хозяин хотел что-то сказать — видно, желал построжиться, но передумал и только чертыхнулся.
Петр прошел в боковушку, где лежала Феклуша с ребенком, присел, взял ее за горячую руку и прижал к своим губам.