Тихо, никого не позвав и не вскрикнув.
Хоронили его суетливо и торопясь, в тот же день. Казалось, даже священник торопится, совершая обряд отпевания. Вдова, маленькая, худенькая женщина, в отчаянии беззвучно рыдала и не убирала тоненькую ладошку с широкой груди Борового. За спиной у нее, как цыплята за наседкой, выстроились дочери, которые и впрямь были все похожи на отца. Ошеломленные, испуганные, они оглядывались, словно хотели понять — зачем они здесь и почему так много вокруг чужих людей…
Петр и Дюжев стояли рядышком, плечо в плечо, и когда священник всех призвал попрощаться с покойным, они разом, неловко подошли к гробу и по очереди прикоснулись губами к широкому ледяному лбу Борового.
— Погода-то… глянь… жить да жить в такую погоду, — Тихон Трофимович тяжело засопел, вздохнул и добавил: — Жить и радоваться.
Похоронили Борового на церковном кладбище, под молодой вербой, которая готовилась вот-вот опушиться мягкими, ласковыми почками.
— Ты иди пока, — сказал Тихон Трофимович, обращаясь к Петру, — подожди там с Митричем, а я со вдовой переговорю. Пособить надо, коли Боровой просил…
Петр вышел с кладбища, миновал церковь и оказался на улице. Тройка Митрича подремывала, опустив головы, далеко на противоположной стороне. Петр не торопясь направился к ней, минуя неприметный крытый возок.
— Не топорщись, а то стрельну. Полиция…
Когда глаза немного обвыклись в полутьме возка, Петр осторожно огляделся: справа и слева, плотно придавливая его, сидели два дюжих городовых с каменными лицами.
— Позвольте, — начал было Петр, — на каком основании…
— Не знаю, — угрюмо отозвался один из городовых, тот, что сидел справа, — привезем — там объяснят. Помалкивай.
Ехать пришлось недолго. Возок остановился, Петра вывели из него; городовые, крепко взяв с двух сторон за руки, повели его на невысокое крыльцо. Это было полицейское управление. В кабинете полицмейстера сидел Воротынцев, а в приемной, вместо секретаря, стоял вооруженный городовой.