Воротынцев, словно не замечая этого, продолжал говорить:
— А если честно — мне в Сибири понравилось. И что у нас в столице всех Сибирью пугают! Воздух здоровый, климат бодрящий, люди крепкие, совсем не то, что в чахоточном Петербурге. А? Или вы не согласны, Щербатов?
— Вполне согласен, — Петр покивал головой. — Только скажите — вы меня на допрос вызвали?
— Зачем так, по-казенному, — «допрос, допрос»… Поговорить хочу с вами. Честно и откровенно.
— Слушаю."
"— Мне известно, что полковник Нестеров вам покровительствовал; известны все обстоятельства, при которых вы попали на каторгу и затем сбежали.
— Что вы от меня хотите?
— Самую малость. Вот перо, вот бумага, напишите об этом подробно, поставьте подпись, и я вам гарантирую, что вас не отправят снова на каторгу.
— Вам нужно мое письменное свидетельство?
— Совершенно верно!
— И вы его подадите по инстанции, а отвечать будет Нестеров?
— Да нет его, Нестерова, — не сдержавшись, закричал Воротынцев, — нет его на этом свете! Убили! У подъезда собственного дома! Из двух револьверов наповал! Ему сейчас ни жарко, ни холодно там, где нет ни печалей, ни воздыханий. Понимаете? У вас теперь нет заступника! Единственный заступник — это ваше признание на бумаге.
Петр вздохнул, и ему стало горько: еще и еще раз приходилось убеждаться в том, что многие люди подвержены подлости, как оспе, если вовремя не поставлена прививка. Не зная подробностей, он верно догадался, что его признание нужно Воротынцеву против мертвого Нестерова.
— Если я напишу этот донос…
— Какой донос?! — громко возмутился Воротынцев, — о чем вы?!
— Если я напишу этот донос, — твердо продолжал Петр, — его можно будет расценить как плевок на память о покойном.
Сказано это было таким негромким, усталым и спокойным голосом, что Воротынцев понял — добиться от Щербатова ему ничего не удастся.
— На каторге сгниешь, сволочь! — задохнувшись от ярости и уже не сдерживая себя, Воротынцев орал и громыхал кулаком по столу.