А Феклуша, вскинув вверх руку в белой вязаной варежке, не прерываясь, кричала:
— Петр Алексеич! Я приеду! Где будете, туда и приеду! Петр Алексеич! Я приеду!"
"Петра подталкивали идущие сзади, но он успел еще несколько раз обернуться и запомнил посреди серой ветреной мути прощально вскинутую руку в белой варежке. Этап между тем все набирал ход, уже без понуканий конвойных, сам по себе, потому что ветер пронизывал насквозь, а движение согревало. Миновали последнюю городскую улицу, выбрались в открытое поле, сгрудились еще теснее и почти побежали.
Арестантский этап давно уже скрылся из глаз, а Феклуша все смотрела ему вслед, наивно надеясь, что произойдет чудо и он вернется обратно.
— Ладно, хватит, — Тихон Трофимович тяжело засопел и потянул Феклушу за рукав. — Пошли. За минуту не надышишься, пошли, а то продует еще…
Феклуша нехотя подчинилась, пошла следом за Тихоном Трофимовичем, села рядом с ним в коляску и только теперь тихо, почти неслышно, заплакала. Тихон Трофимович не утешал ее, сопел, вздыхал и время от времени тяжело пришлепывал ладонью по колену. Коляску на мерзлой, бугристой земле подкидывало, покачивало, и шапка сползала Тихону Трофимовичу на глаза, он сердито сдвигал ее на затылок, искоса взглядывал на Феклушу и, не зная, что сказать, снова вздыхал.
— Ты это как, для ободренья ему крикнула, что приедешь? Или как?
— Я уж давно решилась, Тихон Трофимыч. Где он будет, там и я. Только отцу раньше времени не скажите. Я уж сама, как соберусь, так и скажу.
— А парнишку куда?
— Ванюшку с собой возьму, вот за лето окрепнет, подрастет, а по осени отправимся.
— Ты, девка, подумай хорошенько…
— Да я уж столько передумала, ночами не спала — все думала. Не отговаривай, Тихон Трофимыч. Видно, судьба такая.
С тех пор как Феклуша вернулась с заимки с сыном, над которым хлопотала, выхаживая его, день и ночь, Тихон Трофимович с удивлением заметил, что ее словно подменили. Была одна, а вернулась — другая.