— А для кого же еще, раз она там осталась одна? Совершенно одна! Появиться на свет в Версале, где весь мир был у ее ног, вращаться в самом утонченном дворе Европы, иметь матерью самую прекрасную из королев и теперь гнить в средневековой башне, испытывая нужду во всем! Какая чудовищная несправедливость! Какой ужас!
— Мне говорили, что после 9 термидора ее содержание немного улучшилось…
— Это так. Насколько мне известно, они наконец-то согласились выдать ей более или менее приличную одежду, у нее теперь топят и дают нормальную еду.
Даже появились кое-какие деликатесы: чай, цветы апельсинового дерева, лакрица, но разрешения увидеться с братом ей так и не дали. Ну не позор ли на головы всех этих мужчин! Что они с ним сделали! А теперь, говорят, он хворает! Не лучше было бы позволить родной сестре заботиться о нем, сидеть у изголовья?
— Откуда вам все это известно? Ведь ваш супруг уже не в башне?
— Нет. Он сбежал, не выдержав террора, и теперь пишет мемуары в Брюсселе.
Я осталась с детьми, чтобы не попасть в список эмигрантов. Поэтому нам сохранили дом в Жювизи: там живет моя старая подруга мадам де Бомон, она и занимается детьми. А мне необходимо было вернуться сюда. Неутешная тень моей дорогой повелительницы звала меня…
— И все-таки, Луиза, кто вас снабжает информацией?
Она хихикнула, как нашкодившая девчонка, и сморщила нос, отчего уголки ее губ, которым судьбой уготовано было смеяться, поползли еще выше:"
"— Менье! Возможно, вы его еще помните.
Он был поваром в Тюильри, а потом отправился сюда за королем опять же в качестве повара, а с прошлого года заменяет шефа Ганье. Он так любит наших маленьких принца и принцессу и, зная о набожности Ее Королевского Высочества, в лепешку разбивается, но достает ей рыбу по пятницам и по другим дням, дозволенным церковью. Мы с ним встречаемся на рынке и болтаем… Она не успела договорить, как в дверь тихонько постучали. Мадам Клери побежала отворять, и изумленному взору Лауры предстало странное существо.
Немного кособокое, с животиком, на коротеньких ножках, но улыбающееся и со шляпой в руке. Существо, которое по-свойски заявилось в дом, звалось гражданином Лепитром.
— Мой дорогой друг! — закричал он с порога. — Я «причесал» песню, которую мы вчера сочинили, и думаю…
Его редкой красоты голос, глубокий и мелодичный, вдруг сорвался.
— Мисс Адамс? — вымолвил он, восстановив дыхание.
