Завтра же перееду… конечно, при условии, что буду нести свою часть расходов… на аренду, еду и прочее…
— Охотно! Признаюсь, я небогата, и ваша помощь… будет встречена почти с такой же радостью, как и вы сами!
Когда через некоторое время Лаура покинула этот дом, дождь уже лил как из ведра, но окно снова было открыто, и голос гражданина Лепитра выводил как нельзя более подходящую для этого момента арию Гретри[50] «Вооружитесь благородною отвагой…».
Она раскрыла зонт и, перепрыгивая через лужи, направилась к ближайшей стоянке фиакров.
На следующий день она с маленьким чемоданчиком уже возвращалась в ротонду, чтобы ожидать здесь подходящего момента для осуществления своего замысла по спасению принцессы. На этот раз, правда, ее сопровождал Жуан, которому было поручено впредь поддерживать связь между Тамплем и улицей Монблан: приносить, когда понадобится, вещи и доставлять новости. Питу же вновь оказался в тюрьме. Его обвиняли в сговоре с вандейцами[51] господина де Шарета, но ему удалось передать Жуану, чтобы друзья не волновались: у него имелись солидные связи, и к лету он надеялся оказаться на свободе…
Жизнь обеих женщин упорядочилась с такой легкостью, что Лауре показалось, что она вновь идет по проторенной дорожке, попадая ногами в свои старые следы.
Они музицировали, читали газеты, а Лепитр или Жуан приносили городские новости. Сейчас, когда гильотина уже практически не угрожала честным парижанам, бретонец не видел ничего опасного в той жизни, которую предпочла его хозяйка.
Даже наоборот, ему казалось, что с этой милой мадам Клери Лаура была ограждена от экстравагантных выходок Батца. Впрочем, о нем все еще не было слышно…"
"Странное дело, хотя, наверное, это было связано со зловещей тенью башни Ордена тамплиеров, откуда августейшие пленники были отправлены на смерть, но в этом уголке создалась совершенно особая атмосфера. Здесь было тихо и спокойно, не в пример гудящему вокруг большому городу, оказавшемуся во власти демонов недовольства из-за нищеты, которую никак не удавалось победить, хотя Баррас так старался доставить пшеницу и дать парижанам хотя бы хлеба.
Что и говорить, дворянские особняки уже были разграблены, опустошены, но и это еще не все: в Париже появились целые улицы, лишенные обитателей, где посреди выпотрошенных и разрушенных, а то и полусгоревших, некогда красивых особняков и домов бродили лишь бродячие собаки да сновали полчища крыс.
