Бедное дитя! Она плакала не переставая, даже дважды падала в обморок…"
"— Боже мой, бедная девочка! — прошептала Лаура. — Такие вести, и все сразу! Эта Монкэрзен, должно быть, ненормальная.
— Я сделаю все возможное, чтобы ноги ее больше тут не было! Сегодня же вечером, прямо отсюда пойду в Комитет общественной безопасности!
— Я отвезу вас, если хотите. Меня ждет экипаж. А потом он доставит вас на улицу Розье.
— Правда? О, как это любезно с вашей стороны! Казалось, мадам де Шантерен действительно пребывала в растерянности, даже слезы выступили на глазах, и она показалась Лауре вполне симпатичной: кто знает, может быть, она и вправду привязана к Марии-Терезии?
— Позвольте мне просто взглянуть на нее, — попросила Лаура.
— Нет, лучше уж зайдите! Вдруг ей станет лучше, когда она увидит вас…
Лаура нашла Марию-Терезию лежащей на кушетке. На руках она держала белую с коричневыми пятнами собачку неизвестной породы.
— Это Коко! — пояснила мадам де Шантерен.
— У него в темнице, откуда вызволил его Баррас, была собака?
— Нет, собака была у одного из стражников. Я подумала, что если она будет здесь, то мадам станет легче…
— Кажется, вы были правы. Спасибо, что подумали об этом.
Когда Лаура подошла поближе, Коко спрыгнул с рук Марии-Терезии и, виляя хвостом, подбежал к ней, ожидая ласки, которую тут же и получил. Она даже взяла его на руки и отнесла принцессе, а та подняла на нее огромные голубые глаза, покрасневшие от слез:
— Вы тоже знали?
— Да, — промолвила Лаура, становясь на колени у кушетки.
— И ничего не сказали мне…
— Если бы я не поклялась молчать, мне бы не дали разрешение посещать вас. Да и сама я считаю, что можно было еще немного подождать и не рассказывать вам об этом ужасе.
— О господи! Но почему? Меня это мучило день и ночь: что с ними стало? А узнать пришлось от этой женщины, которая утверждает, что она моя кузина, а я не могу заставить себя ее полюбить.
— Это не так! Надеюсь, бог меня не осудит, но я считаю, что решение Комитета было оправданным. После заточения вам следовало бы сначала набраться сил и обрести вкус к жизни.
— Вот почему мне давали только цветные платья, ничего черного, хотя я должна была ходить в глубоком трауре! — с горечью бросила Мария-Терезия.