Видимо, решил, что мой рассказ «с места событий» про трактир и планы диверсий на моих заводах добавит его словам красочности.
Петр Алексеевич принял нас в своем скромном домике, где он обычно обитал, когда бывал в Питере. Был он в простом рабочем армяке, волосы всклокочены, на лице — печать усталости: война и государственные дела отнимали все силы. Когда Брюс начал свой доклад, глаза Государя загорелись знакомым огоньком.
Яков Вилимович сухо сыпал фактами. Он рассказал про операцию по захвату Гамильтон и Штальберга (хотя ранее докладывал о ходе дела).
— Мерзавцы! — прорычал он, мечась из угла в угол. — Под самым носом! В сердце державы! Порох взорвать⁈ Да это… это измена почище всякой!
Потом он остановился передо мной, вгляделся в мое лицо, на перевязанную руку.
— А ты, Смирнов… орел! — его голос смягчился, но в глазах все еще плясали черти. — Не труханул, сам пошел на это дело. Головой рисковал. И ведь не зря, выходит! Уберег Отечество от беды немалой.
Я что-то промямлил в ответ, дескать, служба Государева, долг и все такое… Но он не слушал.
— Что с ними со всеми делать будем, Яков Вилимович? С этой… Гамильтоншей и прочей швалью?
— Ваше Величество, улики железные. Показания есть. Полагаю, надобен немедленный и гласный суд. Дабы другим неповадно было.
— Суд! — Петр так долбанул кулаком по столу, что чернильница подпрыгнула. — Быть по сему! Судить их всех по всей строгости! Без всякой пощады! Чтобы каждый знал, какова цена предательства!
Он снова посмотрел на меня.
— Благодарствую тебя, Петр Алексеич, — сказал он уже спокойнее, кладя мне руку на плечо.
Договорить он не успел. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся офицер из свиты Брюса. Рожа у него была перепуганной. Еще бы — так врываться при Царе.
— Ваше Величество! Ваше Сиятельство! — он задыхался, едва ворочая языком.