Башка трещала, в ушах звенело, а во рту стоял мерзкий привкус гари вперемешку с кровью. Кое-как продрав глаза, увидел над собой закопченное небо, сквозь которое пробивались огненные языки. Вокруг громыхало, трещало, орали люди. Я валялся на чем-то твердом и бугристом, присыпанный какими-то обломками.
Первая мысль — живой. Вторая — где я, и какого лешего тут вообще творится? Память нехотя подкинула картинку: взрыв, слепящая вспышка…
Пороховой погреб. Наш погреб. Вот же угораздило!
Кое-как, морщась от острой боли в затылке и плече, я попытался подняться.
Кое-как выбравшись из-под завала, я почувствовал, что правая рука болтается как плеть, а по лицу течет что-то теплое и липкое.
То, что я увидел, заставило сердце замереть. Наши солдаты, остатки гарнизона, дрались как черти, но их теснили. Шведы, оклемавшись от первого шока, который им устроили наши фугасы да взрыв погреба (он, похоже, и нашим, и чужим поддал, но и шведское наступление в этом секторе спутал, вызвав пожары уже у них в тылу), снова лезли вперед, как одержимые.
В этот момент я заметил Якова Вилимовича. Он, со шпагой наголо, почерневший от копоти, пытался сколотить оборону у какой-то полуразрушенной церквушки. Вокруг него сбилась горстка солдат — преображенцы, семеновцы, кто уцелел.
— Яков Вилимович! — гаркнул я, стараясь перекричать шум боя.
Он обернулся, увидел меня, и на его лице промелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Петр! Жив! А мы уж тут грешным делом… Ну, как ты?
— Не дождетесь, — попытался я сострить, хотя вышло так себе.
— Худо, — коротко буркнул Брюс. — Шведы прут. Резервов почти шиш. Если сейчас не переломим, сомнут.
Я посмотрел на измученных, окровавленных солдат вокруг.
— Яков Вилимович, — сказал я. — Надо контратаковать. Всеми, кто еще может оружие в руках держать. Другого шанса у нас не будет, это как пить дать.
Брюс посмотрел на меня, потом на своих солдат.