Любочкин вдруг оживился и стал поглядывать на него с нетерпением и покрякивать – мол, сколько можно? Пользуются тем, что бесплатно!
Наконец мужик наговорился и пошел по коридору к палате.
Любочкин схватил трубку и быстро набрал номер.
– Рая! – почему-то обрадовался он. – Рая, привет! Это я, Коля. Николай. Как ты там, Рая? Здорова?
Она начала что-то ему про себя, но он нетерпеливо ее перебил:
– А я вот в больнице, Рая. Говорят, неполадки с сердцем. Лежу тут… В гордом, можно сказать, одиночестве.
Жаловался Любочкин: не приходит никто. Треники принести некому."
"– Может, подъедешь, а, Рай? Привезешь? С сердцем проблемы, – повторил он, – в кардиологии я!
Потом замолчал, растерянно слушая собеседницу, и сумел только вымолвить:
– Как при чем тут кардиология? Нет никакого сердца? Почему нет сердца? Что ты несешь? Какие обиды, Рая? Смертельные? Господи, ты щас о чем? Сволочь? Ну, ладно, как скажешь… И тебе не хворать… – тихо закончил он и положил трубку.
Снова присел на корточки и снова уставился на батарею.
И добавил вслух:
– Хреновые…
Он уже пошел было к палате, как вдруг еще одна шальная мысль пришла ему в голову.
Он бросился к телефону и набрал номер Ольги Мелентьевой. Главной беды его жизни.
Трубку взял подросток со звонким, ломающимся голосом.
– Мам! – крикнул он в глубину квартиры. – Тебя! Какой-то мужик.
Он услышал ворчание Ольги и тут же ее недовольный голос:
– Кто? – переспросила она.
Любочкин медленно положил тяжелую, мокрую от его вспотевших ладоней трубку и заплакал.
Первый день дома – в перерыв между сменами – Галина балдела: не надо вставать в пять утра, биться боками об углы, протирая сонные глаза и постоянно охая вслух.
Одним движением проводила кисточкой по ресницам, поспешно и неровно мазнув помадой по губам, говорила:
– Достаточно. И так сойдет. – И грустно добавляла: – Да кому я нужна?
В прихожей, натягивая пальто или плащ, поглядывала на себя в зеркало.