А он мне первый ответил тем же! И это при том, что я впечатлительная девушка, а у него такие глаза, настоящие усы, и ещё эта улыбка… Ой, вы бы его видели!
— Я ВИДЕЛ. ОН У ТЕБЯ… СМЕШНОЙ.
— Шо?! Я вас умоляю! Смешной… Где вы на него такого насмотрелись?! Это мы, евреи, смешные, а он сплошной казак, у него чувство юмора носит портянки и скрипит, как портупея. Зато он меня защищает, может носить на руках, мы даже целовались, правда!
— Я ЗНАЮ.
— Таки я тоже догадывалась, шо вы по идее всегда в курсе.
— А ОНО ТЕБЕ НАДО?
— Ха, я о том же! Оно мне… надо. Я таки об этом, собственно, и хотела попросить. Потому как если мы оба всё равно уже «за», так, может, мы все найдём разумный компромисс и вы тоже не будете против? Элоэйну, Мелех Аолам, не оставляйте нас, пожалуйста…
— Ты кричишь во сне.
Рахиль скорбно вздохнула и, не открывая глаз, обняла ничего не понимающего подъесаула. Да и как объяснить ему сейчас, что ей снился просто дивный, чудесный сон о таком высоком и сокровенном, что казалось святотатством даже поверить в это, а уж пересказывать кому-то…
— Ша, Ваня, сейчас я окончательно проснусь и вы мне скажете, куда мы прилетели.
Всё ещё заторможенный после тройной дозы транквилизаторов Док всё-таки дал приказ, и его подручный умчался готовить бутерброды. Мигом вскочившая на ножки израильтянка также резво отгребла следом, ей давно не терпелось проинспектировать здешний продуктовый склад.
— Отметим ваше освобождение?
— Наше что? — в привычной еврейской манере сощурился Док. И было в этом прищуре что-то болезненно недовысказанное…
— Ну, я имел в виду, выпьем за ваше избавление от этих пушистых короедов с ненаучным складом ума.