– Нет уж, Иван Романыч, это вы идете на рекорд, теряя баллы», – и послала его спине мысленный фак.
Потом еще один. Надеюсь, оба до него долетели. Я никогда не была стервой и истеричкой. Повторюсь, я человек крайне повышенной эмпатичности. Вот и все.
– Иван Романович, – выпрыгивая из штанов, Виталя переключил внимание зава на себя, чем вызвал во мне бурю негодования. Хрен тебе, а не пироги. Пусть жена теперь тебя кормит! – А еще в отделении случай был, – заикаясь, подавился своим смехом, – привезли нам экстренно мужика.
Стол мгновенно взорвался хохотом.
Я закатила глаза. Эту историю Сосновский рассказывал при любом удобном случае.
Я посмотрела на Зайцева. Его голова была повернута вправо, к ржущему Витале, демонстрируя мне четкие линии профиля. Губы лениво улыбались. Скорее из вежливости, нежели в ответ на рассказ Виталика.
Это тоже неимоверно раздражало. Зайцев был сдержанно вежлив со всеми! Со всеми, кроме меня! Будто мне выпала черная метка.
Проследила за тем, как Иван Романыч поднял руку и поднес к губам стакан с виски-колой, которую термоядерно замешал Сосновский.
Тоже сглотнула внезапно образовавшийся ком в горле. Меня заводило, как Зайцев пил. Даже эта простая функция делала его каким-то другим… породистым, что ли… А еще от него пахло… Сквозь винегрет разносортных запахов, витающих в воздухе бара, я ощущала, как мой начальник пышет здоровьем, неподдельной мужественностью и капелькой горького мускуса.
Чем дольше я молча сидела и уныло потягивала крохотными глотками какую-то мешанину Витали, тем больше мне становилось инвефе…индере, тьфу, ин-де-фе-рентно на то, что Зайцев вредина и зануда. Характер по наследству не передается! А видеть в своем будущем ребенке его голубоглазую копию – я была не против. Уж научить ее добру, вежливости и порядочности я сумею.