– Понятно теперь, почему в советские времена всюду были очереди!
– Она имеет в виду разные меню, – также шепотом пояснила Вадькина мама.
– Мясо-молочный стол, детское меню и диетическое! И кефир с печеньем перед сном! И бадминтон напрокат! И шезлонги! Немецкие! И все довольны были! А вы… И такие, как вы! – Директорша с тяжелой ненавистью уставилась на мужчину. – И эти владельцы ваши… – ярость в ее глазах вдруг погасла, сменившись беспредельной, усталой тоской. – Загубили пансионат. И жизнь мою загубили.
– Анна Степановна, они не мои владельцы, они ваши владельцы, – изо всех сил сдерживая злость, процедил мужчина.
– Мой пансионат в прекрасном состоянии! – заорала в удаляющуюся спину Анна Степановна. – Всегда все довольны были! Пока такие, как вы, не понаехали! Только не обломится вам ничего, ясно? И всякие-прочие покупатели… – она выплюнула последнее слово, как грязнейшее из ругательств.
Замершие у дверей ребята переглянулись – возникло неприятное ощущение, что она говорит как раз про них. Точнее, орет!
– Я сама найду деньги, слышите?! Инвесторов найду, которые оценят! Тут снова будет пансионат! Такой же, как был!
Мужчина обернулся через плечо и тихо сказал:
– Если как был, достаточно подождать пару лет – и вы снова будете его продавать.
Директорша осталась стоять в полутемном холле, ее большие руки опустились, широкие, полные плечи сгорбились, стриженая голова поникла, а в глазах стояли и злость, и настоящее горе. Надежда Петровна шумно вздохнула. Вадька и Катька одновременно взяли маму за руки – еще совсем недавно закрывали поликлинику, где мама проработала всю жизнь.
Разнесшийся по всему холлу вздох заставил Анну Степановну вскинуть голову и посмотреть на сгрудившихся у дверей посетителей. Некоторое время она молча разглядывала их, словно не понимая, откуда те взялись.