Коварный обольститель

– Но чем она может помочь? – спросила Феба.

– Тем, что отправится вместе с вами в качестве горничной, чем же еще? Ну же, мадам! Неужели после столь строгого уклада, в котором росли вы, мне еще нужно объяснять вам, что молодая девушка вашего происхождения не может путешествовать без горничной?

– Ох, что за претенциозность! – воскликнула она. – Можно подумать, меня заботят подобные вещи!

– Очень может быть, что и нет, но вот леди Ингам непременно обратит на них внимание, обещаю вам. Более того, если дорога окажется в худшем состоянии, чем мы ожидаем, не исключено, вам придется провести ночь на каком-либо постоялом дворе.

Против этого возразить было нечего, между тем Феба упрямо заявила:

– Знайте, если Алиса откажется ехать со мной, это не заставит меня передумать!

– О, здесь вы сильно ошибаетесь! Алиса поступит именно так, как скажу ей я, – с улыбкой ответил герцог.

Беззаботная уверенность, с которой он произнес эти слова, тут же заставила Фебу горячо возжелать, чтобы Алиса решительно отказала ему, но, увы, надеждам девушки не суждено было сбыться.

Узнав о том, что ей предстоит сопровождать мисс в столицу, Алиса впала в блаженный экстаз, глядя на Сильвестра с немым обожанием, и лишь благоговейно прошептала: «Лондон!» А когда ей сообщили, что она получит целых пять фунтов на расходы да еще и обратный билет на почтовый дилижанс, она на несколько долгих минут вообще лишилась дара речи, боясь, как позже признавалась своей потрясенной матушке, будто сердце выскочит из ее груди.

Наконец наступила оттепель, а вместе с ней явился и заблудший конюх, принесший с собой столь ужасные рассказы о состоянии дороги, что волосы вставали дыбом. Но миссис Скелинг грозно заявила ему: он еще пожалеет о том, что не поспешил вернуться в «Синий вепрь» вовремя; узнав же о том, какими дорогими гостями она обзавелась за время его отсутствия, он действительно преисполнился сожалений. Но, обнаружив, что в конюшнях отныне заправляет деспот, отнюдь не горящий желанием поступаться властью, а напротив, намеревающийся заставить его работать пуще прежнего, конюх быстро расстался со своими надеждами.

Да, быть может, он лишился внушительных чаевых, но при этом избежал и нескольких дней тяжелого труда, обращения с собой, как с «моим мальчиком», безжалостного тыкания носом в собственные огрехи и бесконечного переделывания тех обязанностей, коими он, по мнению Кигли, безбожно манкировал[45].