Мыться хотелось больше, чем жить, — на фоне утреннего благоухания собственный запах казался особенно омерзительным. Однако, кроме как на заставе и в дурдоме, воды поблизости нигде не было… Это я знал точно, в свое время здесь всю округу на брюхе облазил. На заставу мне нельзя было заявляться ни под каким соусом, а в дурдом… Что ж, в дурдом, пожалуй, можно. Только чуть позже.
В 7.30 мимо заставы без остановки пропылила «Волга» доктора Али — его на КПП не досматривали, свой парень, — и въехала в медленно распахнувшиеся ворота.
Спустя пятнадцать минут ворота дурхауса вновь открылись и выпустили «запор» Рустема. Журча, как настоящая машина, «мыльница» перевалила через трубу, разделявшую шоссе с грунтовкой, и медленно поползла по склону холма вверх. Дождавшись, когда чудо-техника поравняется со мной, я выскочил из кустов, одним прыжком подскочил к «запору» и, распахнув левую дверь, вырвал завхоза наружу — он оказался на удивление легким. Пару раз чихнув, «мыльница» конвульсивно дернулась и заглохла.
Рустем в моих руках затрепыхался было, но поняв, что это бесполезно, тонко завыл, закрыв глаза.
— Что, индюк, не ожидал меня увидеть? — праздно поинтересовался я, мотая из стороны в сторону худосочного завхоза, и понял: да, действительно, не ждал. Наверно, вид мой и особенно запах несколько не соответствовали Рустемову представлению о непродолжительности пребывания бренного тела на этом свете.
— Не вой, урод, а то съем, — предупредил я придурка и силком содрал с него рубашку. Выть Рустем тут же перестал (дисциплинированный дебил), однако погнал скороговоркой молитву, закрывая лицо левой рукой, а правую скорбно вздевая к бездонному небу.
— Вот сволота! Прям как мулла читаешь — даром что олигофрен! — восхитился я и счел нужным прояснить ситуацию:
— Э, придурок! Заткнись совсем, чтоб я тебя не слышал. Понял?! Живой я, живой. Ясно? Это Ваха умер, он у вас во дворе лежит в бочке. Или сидит, один хрен. Понял, нет?
— Понял, понял, — неожиданно быстро ответил завхоз, прекратив причитать. — Ты живой, а Ваха — мертвый, в бочке лежит.
— Ну и ладушки, понятливый ты мой, — констатировал я, похлопав Рустема по щеке, и шутливо ткнул его автоматом в живот. — Тогда снимай штаны, сволота.
Покосившись на ствол, Рустем покраснел, как пожарный щит, тяжко вздохнул и стащил брюки. Отогнав его на пять метров и уложив на землю лицом вниз, я быстро облачился в завхозово шмотье, порадовавшись, что уродился отнюдь не амбалом, и заставил Рустема одеть мои зловонные вещи.