Но не смогу.
Глубоко вздохнув, я поправила воротник-стойку и застегнула пуговицу на приталенном жилете, попутно машинально разгладив чёрную ткань брюк на бёдрах. И глядя на собственное отражение, честно попыталась хотя бы улыбнуться. Так, как когда-то улыбалась в детстве.
Кривая, циничная и горькая усмешка вряд ли походила на хотя бы примерное описание радости или просто теплоты и счастья. Скорее уж на грубую попытке передразнить кого-то с такой же, очень похожей внешностью.
Невольно вспомнился случай, когда только что нанятым танцорам удалось меня рассмешить.
Впрочем, никто в такое чудо, как мою способность веселиться шибко-то и не поверил. А те, кто присутствовал тогда в кабинете, с какой-то детской радостью ждали дальнейшего таянья льдов и фонтана чистых, искренних эмоций.
Как когда-то сказала Харон, совершенно напрасная трата времени. Да, я позволила себе маленькую слабость. Да, я смеялась и шутила, с удовольствием наблюдая, как вытягиваются у некоторых лица от такого небывалого зрелища. Но чего я точно не делала, так это не забывала о том, как же так вышло, что девочка-подросток навсегда закрыла своё сердце и душу на замок.
Мне хватило одного взгляда на календарь, стоявший на краю стола, что бы успокоиться и взять себя в руки. И именно по этой причине сейчас, глядя в зеркало, я видела невозмутимую светловолосую девушку, в дорогом тёмном костюме. Лёгкая, безучастная полуулыбка, спокойный взгляд, тотальное ироничное отношение ко всему окружающему и холодные, усталые глаза.
А чёрный цвет сделал кожу ещё светлее, и я как никогда прежде соответствовала собственному прозвищу.
Кому как больше нравится.
Последнее прозвище даже в собственных мыслях отдалось эхом голоса Верещагина. И так нежно, что ли, с лёгкой, почти невесомой лаской.
- Изи, ты готова? – из кухни выглянул Димыч, отвлекая меня от мыслей и активно жуя очередной бутерброд. Он оценил мой внешний вид, доел последний кусок и, тяжело вздохнув, крикнул на всю квартиру.