— Что ж вы, Инна, такая нестойкая?
Я перевожу взгляд на кафель в поисках объяснений своему пируэту и обнаруживаю, что какой-то гандон, не будем показывать пальцем, капнул жидким мылом на пол. Вот уверена, что это не Роза Моисеевна оплошала.
И меня еще спрашивают, почему я в тридцать не хочу замуж!! Только все вымоешь, придет и капнет мылом! Или тарелку оставит! Или вообще будет дома, когда там я!
Меня прям раздирает ответить Герману, что, если в доме скользко, то некоторые должны посыпать все собственным песком! А то помада у него на шее алеет девчачьего цвета, а самому небось сорокет стукнул!
— Это я от избытка впечатлений, давно в обществе не была, — старательно смущаюсь я, гоня от себя воспоминания о прошлой пятнице, когда мы с девчонками славно зажгли в «Чемберлене».
— Ну… Если не надо проверить, нет ли там травм… — тянет Герман хоть и со смешком, но такое ощущение, что ему требуется проверить, не показалось ли ему, что под саваном на мне человеческие трусы, а не панталоны — ровесники романсов девятнадцатого века.
— Благодарю вас, не стоит беспокоиться. Я сейчас, — с намеком произношу я.
Да проваливай ты, морда холеная!
Еще раз окинув меня странным взглядом, Герман покидает ванную, а я с кряхтением и проклятьями поднимаюсь с бортика. Сходила, блин, на смотрины. Кому скажешь, что задница болит, поймут не так. Ну да ладно. Будем считать это моей платой за то, что наша встреча никогда не повторится.
В прихожей уже одетый Герман дожидается меня.
Обуваясь, я ловлю на своей тщательно задрапированной в бесформенный бархат пятой точке недоуменный взгляд.
А еще я чувствую, что, помогая мне надеть пальто, он принюхивается.
Блин, а вот про духи-то я и забыла. Они у меня мускусные, и старой деве совершенно неподходящие.
Палево!
Я быстренько выскальзываю на лестничную клетку, Герман следует за мной, как привязанный на восьмой крейсерской. На запах, что ли, повелся?
Пока он хлопает по карманам кашемирового пальто, открывается соседняя дверь, и оттуда высовывается вихрастая пацанячья голова.
Парниша, не смущаясь, осматривает меня с ног до головы, особенно уделяя внимание бархатному ужасу, подметающему полы, и моей косице.
— Ма-а-ам! — орет он кому-то за спину. — Гера сломался!
И прежде чем Герман успевает что-то ответить, дверь опять захлопывается.
— Так, Инна, — раздражается почему-то на меня Гера.