— Затычка, — проговорила она с изрядной долей брезгливости.
— Я не понимаю.
Но я лукавила. Мои мозги уже успешно свели концы с концами, довольствуясь всего лишь одним словом и являя мне первые уродливые картинки минувшего прошлого. И того, что сотворил со мной Шахов.
И бабушка Зина только подтвердила эти страшные догадки.
— Да что тут понимать, милая? Деньгами этими рот мой попытались заткнуть два бугая, которые пришли ко мне уже на следующее утро после того, как сгорела твоя хата.
— Но…, — сердце в груди от её слов жалобно пискнуло и, кажется, сразу сдохло.
— Помолчи пока, — тут же заткнула меня старушка, — и послушай, коль пришла.
Кивнула, а затем зажала рот ладонью, уже зная наперёд, что услышу в стенах этого дома.
Правду.
Горькую. Уродливую. Жестокую.
— Я в тот вечер как раз вот тут, за столом сидела. Свет не зажигала, в себя ушла. Грустила. Плакала. Почта пришла, а от сына моего, Василия, снова ничего. Стемнело так уже прилично, а тут вижу, в окне мелькнуло.
— Кота моего, — прошептала я почти беззвучно, но бабушка Зина меня не услышала, продолжая свой жуткий, но правдивый рассказ.
— Я сразу на выход кинулась. Через сени гляжу — парень этот в машину сел, что тут последнее время дежурила постоянно. А ещё спустя минут пять у тебя в доме уже всё горело и полыхало.
В груди забабахало раненое сердце, и картинка перед глазами расплылась, подёрнутая солёной влагой. Обида, горечь и непонимание стальным, раскалённым обручем стиснули грудную клетку, не позволяя ни выдохнуть, ни вздохнуть.
Я ведь верила ему! Верила, чёрт возьми, свято веря в то, что Шахов – моя путеводная звезда.
А теперь пазл сложился.
— Боже, — зло вытерла я слезу со щеки, и вся задрожала от осознания того, как именно со мной поступили. Как с вещью. Жалким предметом мебели, что из одного угла просто взяли и передвинули в другой.
Потому что так приспичило моему хозяину. Маньяку с чёрным взглядом исподлобья, для которого я стала всего лишь навязчивой манией.