Такими же поседевшими казались брови и густые ресницы.
Мира, стоявшая рядом с ним, проследила за взглядом мужа и тоже замерла.
Первой очнулась Рита.
- Мирка, привет, - она с улыбкой двинулась к дверям, хотя Андрей и заметил, как напряглась её спина.
- Привет, - Мира тоже улыбнулась, вежливо и мягко, поправила пляжную сумку на плече и пожала протянутую руку.
Андрей подхватил сумки, оставшиеся стоять на земле, и тоже приблизился ко всем троим. Взгляда от Яра он оторвать всё ещё не мог – и Яр, как назло, тоже смотрел на него.
- Привет, Андрей, - сказал он тихо, с хрипотцой, будто звуки далёкого грома прозвучали из-за горизонта.
- Привет, - сказал Андрей и прокашлялся, поняв, что едва ли издал хотя бы звук.
Рита и Мира уже вели беседу – наполовину светскую, наполовину дружескую, какую всегда могут завести женщины, видевшиеся когда-то давно. А Андрей продолжал смотреть на Яра, и так же точно Яр смотрел на него.
- Мы собирались на пляж, - расслышал Андрей будто бы сквозь ватную подушку, заслонившую уши.
- А мы только приехали, надо распаковать сумки. Ещё не решили, куда пойдём.
- На берегу есть хороший ресторан, - голос Яра, всё такой же глубокий и тяжёлый, легко перекрыл сумбурную болтовню. Все замолкли, глядя на него, и только сам он продолжал смотреть Андрею в глаза. – Называется Chez Geraldine.
- Не уверена… - произнесла Рита нерешительно.
- Не мучай людей, - так же робко добавила Мира, покосившись на Андрея.
- Мы придём, - твёрдо сказал Андрей. – К семи часам.
В семь они действительно сидели за круглым столиком приморского ресторана. Девушки смотрели меню. Яр смотрел на Андрея, будто это его подавали к столу. Андрей смотрел на Яра – открыто и зло.
На следующий день девочки захотели поехать смотреть окрестности – и Яр поехал с ними, чтобы не оставаться с Андреем наедине. И Андрей поехал тоже – чтобы не оставаться одному совсем.
И в семь они снова сидели за столиком Chez Geraldine.
Находиться рядом с Яром было невыносимо трудно.
А ещё были вещи – одежда, уже два года лежавшая в квартире, которую Андрею хотелось выкинуть в мусоропровод без лишних слов, и в то же время оставить себе навсегда.