Яр и рад был бы, уподобившись герою Лондона, ускользнуть в эпоху освоения прерий или во Францию времён Людовиков, но каждый раз, когда он вываливался из серой мути сна, перед глазами стояла окрашенная красными подтёками крови коричневая хрень – не вспоминалась даже Кабульская жара, мучившая его во снах всего пару лет назад, только сплошной бесконечный сумбур из отрубленных пальцев и воющих собак. Его собственных собак, грызущих чью-то плоть.
Когда Яр проснулся, наконец, до конца – а сделать это оказалось нелегко, потому что околевшие конечности не хотели двигаться совсем – первым делом он вскочил со шконки и сделал круг по комнате, размахивая руками и стараясь согреться.
Нога ныла с каждым днём сильней, и если бы не холод, он давно перестал бы вставать вообще. К тому же где-то на третий день – а может, четвёртый, Яр быстро перестал понимать, - начался кашель, от которого, казалось, горло выворачивало наизнанку и сдавливало спазмами грудь.
Немного размявшись, он вернулся к тому месту, где остались лежать заледеневший теперь кипятильник и кружка, наполовину наполненная водой, превратившейся в лёд, взял в руки записку и, развернув её окоченевшими пальцами, поднёс к лицу.
Богатырёв благодарил.
Богатырёв обещал, что на воле, если встретятся, он вернёт Яру всё – вот только для Богатырёва эта воля наступала уже совсем скоро, его, оказывается, переводили в тюрьму под Владимир, а летом должны были выпустить по УДО. Для Яра она грозила теперь не наступить совсем.
Богатырёв этого, в общем-то, не скрывал. Напротив, даже предупреждал, что номер не прошёл. Что кто-то – как он думает, Рыжик – заложил их обоих, и Лысый знает всё.
И последними, самыми полезными буквами в этом письме, внизу значилось число – двадцать восьмое февраля. День долгих встреч.
Яр застонал, преодолевая желание прислониться к стеклу лбом – опасался, что кожа попросту примёрзнет к нему. Закрыл глаза. В общем-то, ничего особого он и не ждал от этого дня. С тех пор, как Андрей прислал посылку, прошло уже два месяца, и он больше не давал знать о себе.