Абсолютно обнаженная, она устроилась в пиратском гнезде между двумя такими же голыми братьями, сплетясь с ними в единое существо.
Никита чувствовал дрожь ее ресниц на своей щеке, и поэтому не мог себя заставить выпустить ее из объятий или даже пошевелиться.
Макар вжимался в ее спину, губами гладил заднюю поверхность шеи — и тоже не спал.
Лунные лучи расчерчивали интерьер мансарды яркими полосами.
Вечер был бурным, и Маруся утомилась невероятно. Воплощать подростковые мечты двух взрослых парней со всей силой юношеского либидо — кто угодно утомится.
Быть наказанной за все то, что писала про братьев в своем дневничке — долго, подробно, сладко, жестко… Еще бы не уснуть, будучи оставленной в покое всего на три минуты и с тех пор ни разу не сменить позу от усталости.
Эта мансарда видела столько их игр — в викингов, северных разбойников из сказок, в индейцев, в первооткрывателей Америки, в аборигенов Австралии, в мальчишек из страны Неверлэнд, в королей всех выдуманных и реальных стран, в Железную маску и принца и нищего.
И, конечно, в пиратов.
Маруськин отец никогда не жадничал и разрешал переоборудовать мансарду хоть в космический корабль, хоть в землянку партизан. Хотя они справлялись и без внешних атрибутов — одной фантазией."
"Сколько настольных игр было разложено прямо на полу, сколько наборов «Лего» собрано, сколько квестов и стрелялок пройдено тут, сидя друг напротив друга…
Девчонки…
Тоже были.
Близнецы играли тут в «бутылочку» и целовались, прячась за пиратскими флагами.
И трахались — каждый на своей койке, но в унисон доводя подружек до оргазма и соревнуясь, чья громче орет.
Но таких игр, как этим вечером, мансарда еще не видела. Таких сумасшедших игр, в которых все трое почему-то выигрывали.
Макар и Никита откровенно говорили Марусе:
— Мы тебя хотим.
За такие расклады они бы давно уже схлопотали от других девчонок по морде и ушли дрочить в уголок. Но почему-то Марусе это нравилось.
Она умудрялась творить невообразимо порочные вещи с совершенно невинным видом. Пронзенная двумя членами, краснеть от пошлой шутки. Смущаться, когда они ее рассматривали и тут же трогать их самих совершенно бесстыдно.